Запахи и отвары. Дом на Медовой улице

Глава 13. Перед дорогой

Мальчишка убежал, а я ещё секунду стояла, чувствуя, как мороз щиплет щёки.

У дома Мальгрет толпились соседи. У ворот стояли сани; чёрные лошади фыркали, пар поднимался белым облаком. На сбруе серебрилась снежинка с шестью лучами — знак графского дома Штерн. Толпа расступилась, когда я подошла ближе.

Я постучала, и дверь почти сразу открылась. Тепло ударило в лицо, пахло хлебом и воском.

Один из гонцов поднялся, посмотрел на меня и спросил:

Мальгрет кивнула:

Я шагнула вперёд. Гонец протянул письмо с печатью снежинки. Сургуч хрустнул в пальцах, и строчки сами прыгнули в глаза:

«По поручению графини Штерн приглашается травница София, чья работа снискала уважение дома Реминг.

Сердце сжалось. «Незамедлительно» — это как?

— Два дня, — ответил гонец. — В третий — дорога.

Мальгрет кивнула коротко:

Гонцы поднялись, снова слегка склонили головы. В комнате стало тихо, будто письмо уже всё решило.

Мы вышли вместе на крыльцо. Снег падал густыми хлопьями, кружился вихрями.

— Ну что, Софа. Видно, твой час пришёл. Графиня просто так не зовёт. Ситуация непростая… но сделай всё, что в твоих силах. Это личная просьба от меня. Возьми с собой всё, что посчитаешь нужным. Может, и Мию возьмёшь — девочка к тебе прикипела, без тебя ей будет тяжко. Чего не хватит — не стесняйся, проси. Всё достанут.

Я смотрела на неё и никак не могла отделаться от странного чувства: то гонцы обращаются к ней «госпожа», то вот такое доверие — почти на ухо.

Но вслух я сказала лишь:

Мальгрет кивнула. Снег закружился между нами, будто ставя печать на этих словах.

В «Старухе Лаванде» было тепло и шумно: в печи трещали дрова, пахло хлебом и тушёным мясом, кто-то спорил у дальнего стола. Но стоило мне переступить порог — разговоры стихли. Все знали, что гонцы остановились у старосты.

Лотта подняла глаза от стойки, заметив письмо в моих руках.

— Графство Штерн, — ответила я. — Два дня на сборы. В третий — выезд.

В зале повисла тишина. Даже смех за соседними столами будто осел.

Бьянка первой ахнула:

Олина покачала головой:

Лотта вышла из-за стойки и обняла меня крепко:

Я кивнула. Слова сами сорвались:

Я обернулась — и вздрогнула. Мия стояла у самого стола, щёки пылали, глаза сияли так, что в них отражался свет печи.

— Правда? — выпалила она. — Ты сама так сказала? София, я еду! Я не останусь тут без тебя.

— Мия… — начала я осторожно.

— Нет! — она топнула ногой. — Ты сама произнесла. Мальгрет так решила, а ты подтвердила. Так что всё, собирай и меня тоже.

Голос дрогнул.

Бьянка обняла её за плечи, гладила по рыжим волосам, сама всхлипывала:

Олина тяжело вздохнула, но в её взгляде теплилось сочувствие.

Лотта опустила ладонь Мие на плечо и сказала мягко, но твёрдо:

Мия всхлипнула, вытерла глаза тыльной стороной ладони и, вскинув подбородок, сказала:

Мы сели за общий стол. Трактир снова зашумел, но внутри всё уже было решено: через два дня я уеду в графство. И Мия — вместе со мной.

Два дня до дороги растаяли, как свечи на ветру.

Мия помогала, бегала по лавке, завязывала свёртки, складывала в корзины. Рыжие волосы её выбивались из-под платка, щёки пылали, глаза сияли — в каждом движении чувствовалось нетерпение дороги.

Но лавка не пустовала.

Первой пришла женщина с рынка, та самая, что торговала рыбой. Она поставила на стол плоский свёрток:

За ней заглянула ткачиха из соседней деревни. В руках у неё был моток тёплой шерстяной нити:

Старик-возчик принёс кусок сала и сказал просто:

Каждый приходил со своим — кто с благодарностью, кто с гостинцем. На стол ложились яблоки, мешочки с орехами, даже кусочек воска для свечи. И всё это было не подачкой, а признанием:«София — наша. И пусть дорога держит её так же, как она держала нас».

Я записывала в тетрадь последние заметки: кому какой отвар выдавать, что проверять, как долго хранить. Тетрадь лежала на краю стола, уже вся в мелких штрихах и закладках.

Вечером я села у окна, обняла колени и смотрела, как снег ложится на улицу.

Печь дышала ровным жаром, на столе лежали последние отвары. Мия металась по комнате, проверяла корзины: то добавит сухарей, то поправит шерстяную шаль, которую принесла ткачиха.

— Если бы можно было взять весь дом, я бы и его в дорогу собрала, — ворчала она, но в глазах блестела радость.

В дверь тихо постучали. На пороге стояла Лотта, за ней — Бьянка с охапкой хлебцев и Олина с банкой маринованных огурчиков.

— Ну что, хозяйка, — сказала Лотта, облокотившись на стол, — проверим, готова ли ты к дороге.

Бьянка развернула свой свёрток:

Олина поставила банку на край стола и покосилась строго:

Мы рассмеялись.

Сели вместе у печи. Лотта держала кружку горячего чая, смотрела на меня внимательно, без привычной усмешки.

— Я запомню, — ответила я.

Бьянка уткнулась мне в плечо, глаза её блестели:

— Обязательно, — сказала я.

Олина поправила платок и сказала серьёзно:

Мия сидела рядом, глаза её сияли от нетерпения.

Мы просидели до глубокой ночи.

Когда гости ушли, я закрыла дверь и осталась наедине с тишиной.

Она послушно кивнула, зевнула и скрылась наверху.

Я потушила свечи. Дом погрузился во тьму, но в этой тьме оставалось тепло — то самое, которое я увезу с собой.

Не все дороги выбирают нас,