Запахи и отвары. Дом на Медовой улице

Глава 25. Три травы и одна история

Печь уже дышала готовым жаром. Я поставила кувшин так, чтобы огонь грел его сбоку, ровно, не слишком сильно. Ожидание первых пузырьков всегда было странным временем — как пауза перед вдохом.

Пар над кувшином поднялся тонкой струйкой, и я, чтобы разрядить тишину, сказала:

— Хорошо. Хочешь историю из моей жизни? Чистая правда, хотя мне до сих пор стыдно, как будто я там не просто была, а участвовала.

Адриан усмехнулся:

— Теперь уже обязан слушать. Говори.

— Значит так.

Я взглянула на Адриана через плечо.

— И вот он, раскачиваясь, говорит: «Да вы что, я на таких стульях всю жизнь сидел, он меня точно выдерж…»

Я щёлкнула пальцами.

— Хрясь.

Адриан приподнял бровь:

— «Хрясь»?

— Стул складывается под ним, как карточный домик.

Уголки губ Адриана дрогнули.

— И что?

— Он сидит на полу с абсолютно растерянным видом и говорит:

Я постаралась передать его пафосный тон:

— «Конструкция. Была. Нестабильная».

Адриан уже едва удерживался от смеха.

— Мы смеялись минут десять. Потом ещё неделю.

Тут Адриан всё-таки рассмеялся. По-настоящему — тихо, но с искрой.

— София… это великолепно, — выдохнул он. — Просто великолепно.

— Мораль, — добавила я, — не качайся на стуле, если рядом люди, которые умеют запоминать.

Он улыбался уже спокойнее, но светло:

— Спасибо. Вот это — история, от которой действительно хочется улыбнуться.

Вода начала шевелиться. Я вдохнула — даже у пустого пара был свой звук и запах. Лёгкий, чуть металлический. Готов.

— Начнём, — сказала я.

Сначала — камник. Холодный, как мокрый камень, пахнущий дождём по извести. Я бросила щепотку в кувшин. Пар сразу стал тяжелее, холоднее. Воздух над печью как будто провалился внутрь.

Я сидела, слушала. Холод развивался медленно, растекаясь по комнате, заполняя лёгкие. Когда край этой холодной линии смягчился, как вода, достигшая берега, я добавила медянку.

Сладость ударила сразу. На миг показалось, что я сделала ошибку: пар стал густым, липким, тяжёлым. Но я знала — это нужно переждать. Сладость должна была не задавить холод, а обнять его, вступить с ним в спор.

— Ты сама не… теряешься? — спросил Адриан за моей спиной. — Столько запахов. Я бы уже перестал различать.

— Иногда теряюсь, — призналась я. — Тогда закрываю глаза. И вспоминаю что-то очень простое. Например… — я улыбнулась, — как в детстве у бабушки сушились яблоки на нитке. Сначала пахли свежестью, а потом — тёплой сладостью.

Я вдохнула. Да. Вот это ощущение — граница между сырым и сухим. Медянка как раз подходила к ней.

— Теперь, — прошептала я и взяла зоряницу.

Сухое тепло разошлось сразу, как солнце, вылезшее из-за туч. Пар стал мягче, ровнее. Сладость перестала липнуть, больше не вязла в горле, а разливалась тонким слоем, как мёд, размазанный по хлебу.

Я ждала, пока эта ровность установится. Только потом осторожно приоткрыла шкатулку с горьколистом.

Запах был до боли честный. Ни тени мягкости. Я взяла всего пару листиков, растёрла их пальцами — и запах чуть смягчился, впустил нотку тепла.

— Не больше, — предупредила я саму себя и бросила их в кувшин.

Горечь отозвалась мгновенно, но не вырвалась наружу, а ушла в глубину, ударила по сладости. Пар на секунду стал почти пустым — будто кто-то выдул из комнаты воздух.

Я не дышала. Секунда. Вторая.

И только затем пар вернулся — другой. Не липкий, не рыхлый. Напряжённый, собранный, как натянутая струна.

— Вот, — выдохнула я. — Теперь можно.

Я взяла щепотку сребролиста — совсем немного — и добавила сверху. Металлический холодок лёг тонким слоем, связал всё, как ободок у чаши.

Печь тихо потрескивала. Время перестало иметь значение. Был только пар, который вдыхал замок, и сердце, которое отстукивало ритм.

Наконец я сняла кувшин с жара и укутала в лён.

— Сегодня он должен пить меньше, — сказала я, больше себе, чем Адриану. — Глотков пять, не больше. И смотреть, что будет.

— Это опасно? — спросил он.

— Всё опасно, — устало улыбнулась я. — Но без этого сладость не уйдёт. Она будет держать его в этом полусне до конца. А я не для этого приехала.