Запахи и отвары. Дом на Медовой улице

Глава 16. Плач под звёздами

После ночи в Снежниках дорога стала мягче. Сани шли ровнее, под ними больше не скрипел колкий наст — только уплотнённый снег. Горы остались позади, тёмные зубцы на горизонте выглядели рассерженными стражами, отпустившими нас на равнину.

Воздух изменился: стал суше, теплее, и пах теперь дымом, овсом и свежим хлебом. Деревни попадались всё чаще. Люди выходили к воротам, смотрели внимательно, но без подозрения.

К вечеру нас разместили у старосты. Дом был просторный, с широкой горницей и печью, в которой потрескивали поленья. Хозяева держались уважительно — чуть отстранённо, будто не знали, то ли я просто путешественница, то ли уже человек графини.

За ужином староста долго молчал, но наконец спросил:

— Простите, София… зачем вас позвали в графство?

— Думаю, госпоже графине стало любопытно, что я умею делать с травами, — улыбнулась я. — Каждый помогает по-своему. Кто землёй, кто ремеслом. А я — отвары варю.

Он кивнул, будто это успокоило его сомнения.

Перед сном я вышла на крыльцо вдохнуть ночного воздуха. Ночь была ясная, звёзды ровные, а снег хрустел так звонко, что казалось — треск бежит по всей деревне.

И вдруг я услышала плач. Не просто всхлип — тихий, надломленный. Так плачут, когда боятся потерять живое.

Я подошла к забору и увидела женщину, сидящую на ступенях соседнего крыльца. Она обняла колени, плечи её дрожали.

— Что случилось? — спросила я тихо.

Она подняла лицо — красные глаза, распухшие веки.

— Ничего вы не сделаете… никто не может, — прошептала она и закрыла лицо руками.

Но я всё же вошла во двор.

— Попробуйте сказать. Иногда помощь приходит неоткуда.

Она утерла слёзы.

— Сын мой, Норен… ноги отморозил. С холмов возвращался, сапоги промокли. Домой-то дошёл, а в сенях упал… Пальцев не чувствует, темнеют. Я уже видела такое — у соседа ногу отняли…

Голос её сорвался.

— Я — София, — сказала я мягко. — Травница. Можно посмотреть?

Она кивнула — без надежды, но хватаясь за соломинку.

В горнице было тепло, но Норену от этого тепла уже не становилось лучше.

Он лежал на кровати — мальчишка лет семнадцати. Лицо бледное, губы потрескались. Попытался приподняться, охнул — и снова осел на подушку.

Я осторожно откинула одеяло. Ноги… будто не его. Кожа сероватая, твёрдая, как восковая. Пальцы — тёмные, местами почти чёрные.

Он вздрогнул, когда я коснулась ткани.

— Больно… — прошептал он.

В его глазах был страх — и такая яростная надежда, что она резанула меня почти физически.

Я видела это раньше. В другой жизни.

Я вспомнила, как мы ходили проведать друга после поездки в горы. Он тогда решил искупаться в январе в «теплом» источнике, а потом босиком по снегу… Обморозил ступни. Мы отогревали их тёплой водой — терпимой, как свежее молоко. Без резких движений, без растираний. И я помню тот момент, когда он зашипел, сжал зубы и сказал:«Сначала пекло, а потом будто кровь вернулась».

Значит и у Норена… шанс есть. Если действовать правильно.

Я положила руку ему на плечо.

— Норен. Скажу честно: случай тяжёлый. Но я попробую. Всё, что смогу.

Он кивнул. Марта сжала руки у груди.

На кухне я разложила свои травы, но этого было недостаточно. И тут я уловила —запах.

Я обернулась и увидела связку узких тёмных листьев с серебристыми прожилками.

— Морозец-трава, — сказала хозяйка. — В квас щепоть кладём, для крепости. Или в бане на камни.

Да. Это она.

Мир вокруг вдруг стал похож на лабораторию из моего прошлого — только вместо стекла и мерных ложек были печь, глиняные кружки и мешочки растений, пахнущие землёй и снегом.

И я снова поняла: где бы ни была, нос подскажет, чем спасти человека.

Я поставила воду разогреваться — не до кипения, только до мягкого пара.

Сначала добавила чабрец — воздух стал звонким, морозно-пряным.

Это было похоже на создание аромата — композиция, где каждая нота делает дело.

Я разделила настой:

Я вернулась к Норену и тихо пояснила Марте, чтобы та не мешала, но слушала:

— При обморожении нельзя растирать снегом, нельзя растирать вообще. Это только разрушит ткани. Нельзя ставить ноги к огню — ожог будет хуже обморожения. Нельзя давать ему идти — кровь пойдёт рывком и может добить то, что ещё живо. Нужно оттаивать медленно, равномерным теплом и теплом изнутри. — Быстро греть нельзя, погибнет то, что ещё живо.

Я обернула его ноги тёплой тканью, от пяток к пальцам, медленно, будто пробуждала застывшую кровь.

Он вздрогнул — уже не от холода, а от толчка возвращающегося чувства.

Потом я дала ему кружку.

— Маленькими глотками. Вот так.

Он пил, морщась, но не остановился.

Марта стояла рядом, будто боялась, что её дыхание собьёт что-то важное.

Я сидела у постели всю ночь, меняя тёплые повязки. Слушала дыхание.

Под утро он прошептал едва слышно:

— Покалывает… будто иголочки…

Я улыбнулась.

Покалывание — это кровь.

— Хорошо, Норен. Это правильно.

Это — первый шаг.

А любая дорога к жизни начинается именно с него.