Запахи и отвары. Дом на Медовой улице

Глава 24. Горькая нота.

Комната для варки встретила нас ровным теплом и терпким запахом вчерашнего пара. На столе ждали ступки, ножи, сито. Рядом на чистой ткани лежали выбранные травы: чабрец, медянка, камник, зоряница, сребролист. Они молчали, но я уже знала их голоса.

Я провела над ними ладонью, вдохнула.

— Сладость упрямее, чем я думала, — сказала я. — Вчера я хотела только рассечь её и дать проход воздуху. Сегодня придётся идти дальше.

Адриан прислонился к стене, скрестив руки.

— Чем именно?

Я задумчиво взяла щепоть зоряницы, перекатала её между пальцами. Сухие стебли шуршали, как поздняя трава под ногами.

— Сладость — это не только медянка, — сказала я. — Она глубже. Возможно, в самом теле. Там, где кровь стала слишком густой. Зоряница помогает вытянуть тепло, но её мало. Нужна ещё одна нота — сухая, чуть горькая, чтобы подсушить, не обжигая.

Я повернулась к нему:

— В вашем краю есть что-то вроде нашей полыни? Горькое, но не ядовитое, что пьют по чуть-чуть для укрепления.

Он задумался, свёл брови:

— Есть горьколист. Его дают при тяжёлом… — он запнулся, подбирая слово, — пищеварении. Но сам по себе он очень резкий. В вино добавляют по капле настойки.

— Горьколист… — повторила я, пробуя слово на вкус. — Покажи.

Мы перешли в соседнюю комнату. Полки встречали нас молчаливым строем шкатулок. Я уже чувствовала себя здесь почти дома. Вчера мы долго искали зоряницу, сегодня же пути стали короче.

Адриан поднял с средней полки узкую тёмную шкатулку, на крышке которой ровными буквами было выведено: «Горьколист».

Я взяла её в руки, ощутила под пальцами шероховатость дерева, открыла — осторожно, словно там могло вспыхнуть пламя.

Запах ударил сразу. Резкий, сухой, с горечью, режущей ноздри. Как если бы вино забыли на морозе, а потом резко согрели. Но глубже… глубже был стержень. Тонкий, прямой, держащий.

Я вдохнула ещё раз, уже медленнее. Горечь пыталась выталкивать, но если выдержать, она переставала резать и становилась… опорой.

— Слишком сильный, — сказала я, закрывая крышку. — Но если взять совсем немного и связать его с зоряницей… — Я посмотрела на Адриана. — Да. Это то, что нужно. Не для первого отвара, но для второго шага.

— Ты уверена? — спросил он.

— Нет, — честно ответила я. — Но я уверена в том, что сладость не уйдёт сама. Её нужно отцепить. Горьколист не лечит сам по себе, но может помочь телу отпустить лишнее.

Я вернулась к столу, положила шкатулку рядом с другими. Ряд стал длиннее, но в голове он складывался ровно.

— Сегодня последовательность будет другая, — сказала я, больше себе, чем ему. — Сначала камник — чтобы охладить жар в груди. Потом медянка — рассечь сладость. Затем зоряница, чтобы вытянуть тепло наружу, и лишь в конце — горьколист, чуть-чуть, как резкая черта. Сребролист останется для чистоты, но в малой дозе.

— А чабрец? — напомнил Адриан.

— Чабрец уже сделал своё, — покачала я головой. — Сегодня он будет лишним. Нам не нужно ещё больше резкости. Нам нужно суше, но мягче.

Я расставила травы в новом порядке. Ладони сами нашли привычный ритм, как в лаборатории в моём мире, когда я меняла местами верхние ноты, чтобы запах «сел» как надо.

Тогда я думала о том, как духи раскроются на коже клиента. Сейчас — о том, как отвар раскроется в груди живого человека.

Разница была огромной. И не было вовсе.