Запахи и отвары. Дом на Медовой улице

Глава 15. Снежники

Тепло ударило сразу, будто шагнула не в дом, а в мягкий пар. Воздух пах свежим хлебом, еловыми ветками и сладким мёдом. После дороги этот запах был почти опьяняющим — хотелось просто стоять и дышать.

Я поднялась.

За перегородкой на низкой постели лежал мужчина лет сорока. Лицо серое, на висках выступил пот. Дыхание было прерывистое, сиплое, каждый вдох отдавался свистом.

Я присела рядом, слушала сипы в его груди, всматривалась в лицо.Застой. Нужно раскрыть дыхание, удержать ритм, снять жар.В голове сами собой сложились ноты: чабрец, зверобой, ива.

— Я приготовлю отвар, — сказала я. — У меня есть свои травы.

У печи я разложила мешочки из походного набора. Чабрец — звонкий, пряный. Зверобой — тёплый, солнечный. Кора ивы — горькая, терпкая. Но чего-то не хватало: слишком тяжело, нужен свежий толчок.

Я подняла голову — и уловила запах. Лёгкий, холодный, как струйка инея в тепле. Он тянул к полке у стены, где висели местные связки. Я подошла ближе и заметила длинные серебристые листья.

— Серебрянка, — ответила Марта. — Мы ею полы моем, в бельё кладём, чтоб свежестью пахло. В еду иногда щепоть.

Я потерла лист между пальцами, вдохнула холодный аромат, и в голове сразу стало ясно:да, это то, что Томасу сейчас необходимо.

Вода закипела. Я бросила чабрец — пар пошёл пряный, звонкий.

Через несколько минут добавила зверобой. Пар смягчился, стал ровнее.

Потом — щепоть коры ивы: терпкий, горький дух. И наконец серебрянка: холодная свежесть вплелась в остальные запахи, и пар стал чище, свободнее.

Марта смотрела заворожённо.

— Тогда травы спорят, — ответила я. — Тут важно поймать момент, когда одна пускает другую. Повторить вы сможете, но выйдет слабее. У меня же получается поймать грань. Потому и действует быстрее.

Когда отвар настоялся, я процедила его через лён и подала Томасу по глотку. Он закашлялся, но выпил. Через несколько минут — ещё глоток. Дыхание оставалось тяжёлым, но сипы стали реже, свист тише. Щёки чуть налились цветом, и он уснул — всё ещё неспокойно, но уже не мучительно.

— К утру станет легче, — сказала я. — Пусть пьёт по глотку каждый час. И не держите его в духоте.

Марта кивнула, глаза её блестели.

Позже нас проводили в горницу для гостей. Там стояли две кровати с соломенными матрасами и шерстяными одеялами. На стенах висели аккуратные связки местных трав, и их терпкий запах напоминал: за горами всё иное.

Мия сразу забралась под одеяло и уснула. А я ещё долго сидела на краю своей кровати, слушала, как потрескивают дрова за стеной, и думала:здесь даже трава звучит по-другому. Значит, и мне придётся учиться заново.

Утро в Снежниках встретило нас звонкой тишиной. Снег лежал плотным ковром, и от каждого шага лошади воздух звенел чистым морозом. В доме Матиса пахло хлебом и хвойными ветками: хозяйка уже поднялась, в печи потрескивали дрова, а на столе дымились глиняные миски с кашей.

Томас сидел у окна, укрывшись шерстяным одеялом. Лицо его было ещё усталым, но дышал он легче, без того страшного свиста, что сжимал грудь вчера. Щёки слегка налились краской, глаза прояснились. Он улыбнулся нам, неловко, будто давно разучился.

— София, — прохрипел он, — я спал. Целую ночь. Не задохнулся. — Он качнул головой, и в этом простом движении было больше благодарности, чем в длинных речах.

Марта поставила передо мной чашку горячего молока, руки её дрожали — то ли от усталости, то ли от облегчения.

Я лишь кивнула. Слова были лишними — достаточно было видеть, как Томас снова тянется к ложке и не прячет дыхание.

После завтрака у ворот уже ждали гонцы. Лошади, укрытые попонами, били копытами в снег, фыркали паром.

Мы с Мией собрали вещи. Хозяйка сунула мне в руки мешочек сушёной серебрянки:

Мы вышли на улицу. Мия, улыбаясь, прижимала к груди новый шерстяной платок, подаренный Мартой.

Сани мягко тронулись. Я оглянулась ещё раз: синие ставни, дымок из трубы, Томас в окне — он поднял руку, будто хотел убедиться, что мы видим. Я подняла руку в ответ.

Дальше дорога шла мягче: по долинам, где снег ложился не стеной, а ровным ковром. Лошади шли свободнее, и только на горизонте ещё чернели зубцы гор, с которых мы спустились вчера.

— София, — тихо сказала Мия, подтягивая к подбородку меховую опушку. — А зачем мы так спешим? Разве графство не может подождать ещё пару дней?

Я посмотрела на неё. Внутри прозвучала странная уверенность — будто знала ответ заранее.

Мы замолчали. Сани катилась дальше, и тишина внутри была вязкой, словно воздух сам понимал вес произнесённых слов.

Я сжала ремень сумки. Дорога за горами уже не казалась просто дорогой. Она становилась испытанием. И от моего ремесла теперь зависело больше, чем одна жизнь.