Запретная для авторитета. Ты будешь моей

Глава 29

— Как-то раз, Лева пришел к Лизе домой без приглашения и видел, как я уходил от нее. Более того, он видел, как я целовал Лизу у подъезда.

Я сжала пальцы, жалея, что не дала пощечину этой больной стерве, когда у меня была такая возможность.

— Он столкнулся с тобой?

— Нет, я не знал, что он видел меня. Узнал только после его смерти. Он думал, что она бросила его ради меня. Он покончил с собой в моем доме, Агата. Я пришел домой, зашел в свою комнату и нашел его там, висящим. И я нашел его записку, в которой он все подробно описал, — Герман стиснул зубы. — Он умер, ненавидя меня. Ненавидя настолько, что хотел, чтобы именно я нашел его.

Твою мать. Как будто недостаточно того, что его друг покончил с собой, обвинив его в своих собственных страданиях, он еще и умер в комнате Германа... Я хотела пожалеть Германа. Обнять его. Сделать хоть что-нибудь. Но язык его тела кричал: «Не трогай меня».

— Было проведено расследование, и все выяснилось. Ее арестовали, но не осудили.

— Что? Почему?

— Потому что я солгал и сказал следователю, что ничего не было. Я сказал, что это я написал предсмертную записку, желая доставить неприятности своей учительнице.

Я посмотрела на него с недоумением.

— Но... зачем тебе было это делать?

— По той же причине, по которой молчали другие. У нее были видеозаписи, Агата.

У меня неприятно заурчало в животе.

— Видеозаписи?

— Она тайно снимала себя с нами по своим больным причинам. Может, для нее эти видео были трофеем. Она столкнулась со мной возле школы однажды и показала кадр одного из них. С такого ракурса нельзя было сказать, что это она, но меня было видно совершенно отчетливо. Она пригрозила, что если я расскажу правду, то все имеющиеся у нее видео со мной и другими учениками будут опубликованы. Как я уже сказал, мне было четырнадцать, когда это началось. Если что-то подобное становится достоянием общественности, Агата, ты уже никогда не сможешь от этого отмыться… Видео распространяют. Скачивают. Копируют. Я и другие ребята собрались вместе, чтобы поговорить об этом, и мы приняли решение держать рот на замке. Мы не хотели жить, зная, что все узнают о нашем поступке. Мы не хотели жить, зная, что кто-то может узнать нас по видеозаписям или что однажды они могут быть использованы против нас. Не хотели, чтобы они преследовали нас всю жизнь. Мы также не хотели, чтобы память Льва была запятнана ими. Мы не могли спасти его, но мы могли хотя бы быть уверены в том, что не опорочим его.

— Значит, ей все сошло с рук?

— Есть разные виды правосудия. Я не причинил ей физического вреда, Агата, если ты об этом. Я не закатывал ее в ковер. Но я, Макс и Лика заставили ее и ее бывшего мужа расплачиваться другими способами. Они развелись вскоре после того, как я разорил его бизнес.

— Разве она не угрожала обнародовать видео, если вы не оставите ее в покое?

— Через год после смерти Льва она и ее бывший муж вернулись из гостей и обнаружили, что их дом сгорел. В огне мало что уцелело. Жаль.

Мне не нужно было спрашивать, имел ли он к этому отношение. Учитывая, что мать Германа умерла в пожаре, меня могло бы удивить, что он поджег чужой дом. Но он знал, что Лиза и ее бывший муж уехали из дома, и я вряд ли могла винить его за то, что он желал убедиться, что записи уничтожены. Я не могла представить, каково это — знать, что у кого-то есть откровенные видеозаписи, которые в любой момент могут быть выложены в общий доступ. Как он сказал, это преследовало бы его всю жизнь.

— И ты уверен, что видеозаписи были уничтожены?

— Определенно. Видишь ли, она шантажировала Макса.

— Что?

— Макс был злее всех нас. Как и Лева, он любил ее. Доверял ей. Позволял ей делать с ним... то, что ему было неприятно, но он соглашался со всем, лишь бы сделать ее счастливой. Так что, да, он был… на взводе. Он продолжал бродить возле ее дома, следил за ней и появлялся везде, где бы она ни была, просто чтобы вывести ее из себя. Это сработало. Он напугал ее. Тогда она пригрозила, что если он не отступит и не согласится платить ей ежемесячную сумму, она выложит в сеть несколько фотографий, на которых она одета как доминатрикс и делает с ним что-то очень извращенное.

Ужас какой.

— Она на всю голову больная, да?

— Еще какая.

— Она шантажировала тебя или других?

— Меня? Нет. Но тогда у нее не было моих фотографий в извращенных ситуациях — я не опускался до извращений ради нее. Если она и пыталась шантажировать остальных, они об этом не говорили. После пожара Макс сказал ей, что не заплатит ни рубля, если она не докажет, что у нее остались фотографии. И она не смогла. Она пригрозила, что вместо этого загрузит его видео в сеть, но и этого она не сделала. Она жадная, Агата. Если бы у нее все еще были видеозаписи, она бы показала ему их, чтобы получить деньги и держать Макса под своим контролем.

— После этого-то вы написали на нее заявление?

— Нет, потому что нам пришлось бы объяснять, почему мы солгали в своих показаниях в прошлый раз. Нам бы пришлось говорить о видео и рассказывать полиции все подробности произошедшего. Стыд заставил нас молчать. Стыд и вина за Льва.

Ненужные стыд и вина — они были детьми и не сделали ничего плохого. Но я подозревала, что эти слова не успокоят Германа. Он совсем не глуп и прекрасно понимал, что такие эмоции бессмысленны. Но то, что ты знаешь, и то, что ты чувствуешь, не всегда одно и тоже.

— Макс, Лика и я не проводим каждую свободную минуту нашей жизни, придумывая схемы мести, — сказал Герман. — Мы оставляли ее в покое на долгие годы. Мы дали ей шанс исчезнуть. Найти новую работу. Завести новых друзей. Найти себе парня. А потом, когда все в ее жизни стало налаживаться...

— Вы снова появились на горизонте.

— Однажды она превратила нашу жизнь в ад, — он пожал плечами. — Мы просто возвращаем ей должок.

И кто бы мог их в этом винить?

— Несколько месяцев назад ей сделал предложение один очень богатый иностранец. Она вообще часто находит себе новых женихов. Очень хорошо умеет заставить мужской пол влюбиться в нее.

— Вы сдали ее ему?

— Да. И остальным ее женихам до этого. Она, конечно, утверждала, что все это ложь, но ни один из них не дал ей второго шанса — возможно, потому, что все они были непростыми людьми, которые не могут рисковать, связываясь с подобными скандалами. Не знаю.

Я рассеянно потерла руку.

— Что Лика натворила, когда мы были на море? Это ведь она тебе звонила, да?

— Да, это была она. Лизе удалось устроиться на работу онлайн-репетитором. Но я не был уверен в безопасности ее учеников даже при таком раскладе. Она могла заманивать их к себе сладкими речами — она хороша в таком. Лика должна была следить за ней чтобы Лиза больше никогда не работала с детьми.

— Я так понимаю, Лиза там больше не работает. Снова лишившись и мужчины и работы, она пришла ко мне, думая, что это заставит тебя выйти с ней на прямой контакт.

Герман медленно наклонился вперед.

— Я так виноват, что она оказалась рядом с тобой. Я никогда не думал, что такое может случиться. Я даже не знал, что она снова здесь, — он неуверенно положил руку на мое голое колено, впиваясь взглядом в мое лицо. — Я не хотел, чтобы она когда-нибудь дышала твоим воздухом, не говоря уже о том, чтобы говорила с тобой.

Я могла это понять, поскольку не хотела, чтобы Андрей пересекался с Германом.

— Спасибо, что рассказал мне все это. Но я повторю, что ты не несешь никакой вины за то, что сделал Лев. Тебе нужно прекратить это бесконечное самобичевание. И бои тоже.

— Мне нравится боль, Агата, — сказал он, его тон был чем-то средним между грустью и горечью.

— Я не понимаю этого.

— Боль проясняет мой разум. Заставляет меня чувствовать себя... настоящим. Умиротворенным. Живым, как после тяжелой тренировки. После этого я лучше соображаю.

Неудивительно, что в Германе таились демоны — он потерял мать. Он потерял отца, с которым так и не смог наладить отношения, и остался с непутевой мачехой, которая несколько раз приставала к нему с сексуальными домогательствами. Его учительница обхаживала его, издевалась над ним и обманула его, заставив думать, что он ей небезразличен. А его друг покончил с собой, возненавидев его.

Я вынырнула из своих мыслей, когда рука Германа нежно сжала мою ногу.

— То, что ты живешь со мной, было не единственной причиной, по которой я перестал драться, Агата, — сказал он. — Я принял решение прекратить в тот день, когда ты рассказала мне о фотографиях, которые прислал тебе преследователь. Я видел, как тебе было больно от того, что я солгал. Я ненавидел себя за это. Я не хотел врать тебе снова, поэтому я держался подальше от боев.

Я нахмурила брови.

— Но ты сказал, что тебе нужна боль.

— Ты нужна мне больше, — его большой палец нарисовал круг на моем колене. — Я знал, что если я хочу, чтобы ты была в моей жизни, я должен отказаться от нее. Полностью. Когда я чего-то сильно хочу, я делаю все возможное, чтобы это получить. Я знал, что именно такая жертва потребуется, чтобы удержать тебя. Я уже стал меньше нуждаться в боли с тех пор, как появилась ты. С тобой рядом мне спокойно. Как я уже говорил, ты — моя светлая полоса. Не бросай меня. Я не переживу этого. Это делает меня эгоистичным мудаком, я знаю, но я не готов отпустить тебя.

Я не хотела уходить. Я знала, что если я уйду, он вернется к тому, что было до меня, и от одной мысли об этом у меня сжималось все внутри. Меня беспокоили не сами драки, а причины, по которым он их искал. Что бы он ни думал, все было не так просто. Понимал он это или нет, но каждый раз, когда он позволял кому-то причинить ему боль, он наказывал себя. Всякий раз, когда он избивал своего противника, он наносил удар тем, кто причинил ему боль. И я готова поспорить, что одним из тех, на кого он злился, был Лев, и это только усиливало его подсознательное желание наказать себя.

Это был замкнутый круг, и я не хотела, чтобы он в нем участвовал.

— Если кто и заслуживает спокойствия, Агата, так это ты. Я не хочу перекладывать на тебя свои травмы. Пожалуйста, скажи, что не уйдешь от меня из-за всего этого.

Я не собиралась уходить от Германа, потому что… да просто я любила этого придурка…

И все же, мне нужно было быть в уверенной кое в чем.

— Ты серьезно покончил с драками? Есть много вещей, которые я могу принять, Герман — но то, что ты причиняешь себе боль, в их список не входит. Скажи честно, тебе бы понравилось, если бы я занималась тем же?

Он поднес мою руку к губам и поцеловал ладонь.

— Ты права, я бы этого не допустил. Не буду тебе врать, родная, тяга попасть на ринг еще не прошла. Возможно, понадобится еще какое-то время. Но я принял решение остановиться, и я буду его придерживаться. Никогда больше я не буду этого делать, Агата. Никогда больше.

В его голосе звучала торжественная искренность. Я изучила его лицо, увидев в нем подтверждение словам. И я хотела ему верить. Очень сильно. Может быть, он сдержит свое обещания, а может и нет. Но он заслуживал шанса. Каким бы человеком я была, если бы после того, как он доверил мне свои секреты, я ушла от него? Герман заслуживал лучшего.

Я сделала глубокий.

— Хорошо. Но если ты нарушишь свое обещание, я сама тебя изобью.