Глава 40

Аллея, ведущая к трёхэтажному кирпичному особняку, была не только засыпана гравием, но и освещена двумя рядами чёрных фонарей с круглыми плафонами. Окна тоже горели ровным жёлтым светом — по крайней мере, там, где не были задёрнуты цветные занавески.

— Здесь обычно размещается около полусотни пациентов, — говорил Калем, пока автомобиль мягко шуршал шинами по гравию. — Весной — больше.

— Почему? — спросил Я. — Обострения?

— Да. Думаю, через недельку-другую яблоку будет негде упасть. Так что мы с вами, можно сказать, ранние пташки. Устроимся с комфортом, пока можно выбирать номера.

— Номера? — удивился Я. — Не палаты?

Калем хохотнул.

— Нет, здесь как в гостинице. Всё то же самое, только ходишь по расписанию на всякие процедуры и осмотры. И отдыхаешь, и лечишься. Санаторий, одним словом.

Шофёр остановился возле крыльца, и мы выбрались из автомобиля. По ступенькам к нам уже спешили два носильщика в зелёных ливреях и плоских шапочках с козырьком.

Только теперь я понял, что меня не только не ждут в этом роскошном санатории, но мне даже за одну ночь нечем заплатить (я сомневался, что оставшихся денег на это хватит). Если бы я хотя бы действительно договорился о помещении в лечебницу, можно было бы сказать, что потерял кошелёк и переждать сутки-другие, якобы пока сделают денежный перевод. Вероятно, мне бы поверили. Но как только портье — ну, или кто здесь размещает пациентов — обнаружит, что никакого Поррита в списках нет…

Выгонят, — решил я. — Вышвырнут с позором. Может, даже сдадут в полицию. Хотя в том, что в Ковентри есть свой участок, я сомневался.

Калем уже поднялся на крыльцо и исчез в дверях, а я всё топтался на улице.

Неожиданно из-за угла показались двое мужчин в охотничьих костюмах, с карабинами за спиной. Один вёл на поводке трёх здоровенных мастиффов. Псины покосились на меня и оскалились.

Вот это охрана в клинике! Так просто не зайдёшь и не выйдешь. Ворота, каменная стена, собаки. Может, их ещё и на ночь побегать выпускают? Не удивился бы.

На крыльцо вышел швейцар и замер в ожидании, глядя на замешкавшегося гостя. Пришлось подняться и войти.

В холле было светло — горели сразу все лампы и огромная хрустальная люстра под потолком. Разноцветный мрамор, ценные породы дерева, полированный металл — всё умещалось в одном помещении. Впрочем, едва ли интерьер можно было считать примером хорошего вкуса — ставка делалась, скорее, на роскошь.

Пока Калем регистрировался, я разглядывал резные дубовые панели за стойкой и прикидывал, как выкрутиться. Портье возился долго. Задавал какие-то вопросы, писал, скрипя ручкой, потом всучил Калему стопку листков, назвав их анкетой. Я решил, что подошла моя очередь, но пришлось ждать, пока портье сходит за какой-то толстой папкой. Оказалось, это медицинская карта Калема.

Когда тот, наконец, отошёл, освободив место перед стойкой, в холле появилась Рессенс. Это почему-то вызвало ажиотаж, и портье тут же вызвал своего товарища — чтобы не томить даму ожиданием в очереди.

Женщина встала рядом со мной, даже не взглянув. От неё пахло мехом и ландышем. Телохранитель с несессером в руке остановился чуть поодаль, а компаньонка осталась на улице — видимо, чтобы проследить за выгрузкой багажа.

— Ваше имя? — спросил меня портье.

— Поррит, — ответил я, косясь на соседку.

Из-под маленькой шляпки выбивались светлые кудряшки.

— Минутку, — портье принялся искать фамилию в толстой разлинованной книге.

Дошёл до конца, поднял глаза, хотел переспросить, но не стал. Проверил ещё раз.

— Поррит, — повторил я, изображая нетерпение.

— Прошу прощения, — пробормотал портье. — Я посмотрю ещё раз.

Тем временем его товарищ уже нашёл Рессенс и теперь заполнял какие-то бланки, время от времени задавая женщине вопросы. Голос у сестры «медведя» оказался грудной, очень приятный.

— Вас нет в списке, — уверенно проговорил портье, глядя на меня. На этот раз никакого смятения в его тоне не было. — Когда вы забронировали номер?

— Три дня назад, — не моргнув, ответил я. — Мой врач звонил.

Неужели на улицу выставят?

— Сожалею, — портье взглянул на дюжего швейцара, дежурившего возле входной двери. — У нас не бывает ошибок. Боюсь, вы спутали адрес.

Повисла пауза. Я открыл было рот, чтобы возмутиться — впрочем, без надежды на успех — когда неожиданно раздался грудной голос Рессенс:

— Вы сказали Поррит? — проговорила она, разворачиваясь ко мне.

— Да, — ответил я, внутренне замерев.

— А по имени?

— Лесли.

— Боже, так это вы?! — удивительная женщина вдруг распахнула объятия, шагнула навстречу и неожиданно крепко стиснула меня поперёк туловища. Обдала ландышем и мехом. Жарко шепнула на ухо: — Я видела, как вы смотрели на меня в поезде! Но не думала, что вы такой смельчак — не ждала, что следом поедете! Молодец!

Выпустила, подняла вуалетку. На меня глянули два огромных синих глаза с поволокой. Губы раздвинулись, продемонстрировав белых, как жемчужинки, зубки.

— Это мой кузен, — сказала Рессенс тоном, не терпящим возражений. — Ему наш семейный врач посоветовал пройти здесь курс. Я помню, мама обмолвилась на днях в разговоре.

По выражению лица портье я сразу понял, что вопрос решён: не придётся мне ночью бродить по болотам.

— Какой у тебя диагноз, Лесли? — поинтересовалась Рессенс, взглянув чуть насмешливо. — Я запамятовала.

— Астения, — ответил я, едва вспомнив, что наплёл по дороге Калему.

Удивительная женщина наморщила носик:

— Усталость и апатия? Ну, от этого тебя здесь быстро вылечат, — последнюю фразу она произнесла с какой-то странной интонацией.

Многообещающей, сказал бы я.

— Встретимся за ужином, — кивнула Рессенс, когда всё её документы были оформлены, и портье вручил телохранителю ключи от номеров. — Ты должен мне столько рассказать!

Загрузка...