Алое небо над Гавайями

Немцы

Жизнь в Хило вращалась вокруг сахара и рыбалки, и Лана удивилась, увидев на тротуарах так много людей — гавайцев, японцев, филиппинцев, португальцев, китайцев, гаоле[23] и всевозможные смеси этих кровей. Возможно, их было так много, потому что был вечер пятницы, время пау хана[24], и всем хотелось выпить холодного пива перед выходными. А может, с ее последнего приезда население в городе просто увеличилось. Она поймала себя на мысли, что выискивает в толпе Моти и других отцовских приятелей. На тротуар падали длинные голубые тени двухэтажных домов. С этой стороны острова солнце садилось рано, скрываясь за горой Мауна-Кеа.

Манговое дерево у дома отца на проспекте Килауэа стало вдвое выше, но сам дом ничуть не изменился. Красная крыша и красная деревянная обшивка, отделка белыми декоративными планками. Все было усыпано опавшими листьями кордилины. Трава кое-где вымахала по пояс и сравнялась высотой с пастбищем Рамиресов, где те выгуливали своих лошадей. По другую руку, у бывшего дома мистера Янга, Лана увидела двух белокурых девочек, катавшихся во дворе на велосипедах по круговой дорожке, недавно вымощенной новой плиткой. Мокрая трава и соленый дождь их ничуть не смущали.

Кем бы ни были новые жильцы, они привели дом и сад в идеальный порядок. Мистер Янг ничего не выбрасывал: старые машины, кабельные катушки, мебель, доски, сломанный забор, допотопный ледник — все это хранилось у него во дворе. Отец отыскал на этой свалке немало сокровищ, да и ей кое-что перепало.

Лана помахала девочкам, а те остановились и уставились на нее. Та, что постарше, помахала в ответ и робко улыбнулась, но младшая потупилась. Лана была не в настроении заводить новые знакомства и торопливо поднялась на веранду. Дверь дома, как обычно, была не заперта, и стоило Лане шагнуть за порог, как ее пробрала дрожь. Она с трудом поборола желание развернуться и выбежать из дома.

Мистер Янг хранил все свои вещи, нужные и ненужные; отец же хранил все, что когда-либо сделал своими руками. Светильники из дерева и ткани с традиционным гавайским узором; деревянные скульптуры диковинных существ с лапами из медной проволоки и глазами-ракушками; специальный столик для колки кокосов; механизмы, суть действия которых была известна только ему одному. Упорядоченный хаос; так он это называл.

Но теперь в доме было почти пусто; осталась лишь мебель и книги. Дом словно лишился души. Лана прошлась по комнатам. Везде одно и то же. Неужто кто-то пришел и забрал его вещи? А может, он их куда-то перевез? Странно, по телефону он ничего об этом не говорил. Лана села на стул, не зная, что и думать.

Письмо отца оттягивало карман, как свинцовое рыболовное грузило. Читать или нет? С одной стороны, ей было любопытно, и рациональное чувство подсказывало, что письмо необходимо прочитать; с другой стороны, ей казалось, что прочитав письмо, она прочтет последнюю страницу любимой книги. Когда слова кончатся, новых уже не будет. Она достала письмо и положила его на стол.

Кто-то дернул колокольчик у двери.

— Есть кто дома? — За сетчатой дверью стояла женщина и вглядывалась в коридор. Рядом стояли две белокурые девочки.

Лана поприветствовала их и пригласила войти. Женщина представилась: Ингрид Вагнер; девочек звали Мари и Коко. На Ингрид было стильное бело-голубое платье без рукавов; все трое были босиком.

— Соболезнуем вам, очень жаль вашего отца. Доктор Вуделл позвонил с утра и сообщил новость. — Она говорила с сильным немецким акцентом. — Джек был нам как родной, — с искренней скорбью добавила она.

Старшая девочка сказала:

— Мы помогали ему кормить Джина с Тоником и ухаживать за ними.

— Джина с Тоником?

— Казарок. Ваш папа был шутник.

— Казарок? Точно. — Лана нервно рассмеялась.

До этого самого момента о казарках она ничего не знала. Много ли рассказывал о ней отец своим новым соседям? Если они жили здесь не первый день, то наверняка знали, что Лана в гостях у отца не бывала. Что она была неблагодарной дочерью.

— Мои девочки не пропустят ни одно живое существо, что ходит на четырех лапах, летает или плавает, — усмехнулась Ингрид и с обожанием взглянула на дочек.

— Давно вы здесь живете? — спросила Лана.

— В Хило — шесть лет, а в этом доме — четыре года. Муж подружился с мистером Янгом — тот заходил в нашу лавку, — и он перед смертью продал нам дом.

«И как они только разглядели дом за кучей хлама, — подумала Лана. — Должно быть, у мистера Вагнера хорошее воображение».

— А что у вас за лавка?

— Бакалея, продукты. Также продаем часы и радиоприемники.

С улицы послышался странный шум.

Мари улыбнулась.

— Казарки проголодались. Пойдемте, я вас познакомлю.

— Дорогая, нашей соседке наверняка хочется побыть одной, — сказала Ингрид и повернулась к Лане. — Мы вас оставим; я просто хотела поздороваться. Если мы как-то можем помочь…

— А знаете, я бы пошла посмотреть казарок, — сказала Лана.

Ей, конечно, хотелось побыть одной, но, с другой стороны, она была рада, что рядом люди. Несмотря на внешность супермодели «Вог», от Ингрид исходило материнское тепло. А Лане сейчас не помешала бы забота. Они пошли на задний двор, где стоял большой огороженный загон, в котором был даже маленький пруд. Значит, отец завел нейней — гавайских казарок; с него станется! Он с головой уходил в любое увлечение. А увлечь его гиперактивный ум могла любая, даже самая странная вещь.

Коко открыла ворота и зашла. Казарки гоготали, хлопали крыльями и выглядели весьма угрожающе, но девочку это ни капли не смутило.

— Осторожно, — сказала Лана.

Ингрид отмахнулась; поведение птиц ее ничуть не беспокоило.

— Они просто красуются.

Коко высыпала корм из ведра у пруда, и утки накинулись на траву и ягоды, будто несколько недель голодали. Малышка присела рядом и погладила ту уточку, что поменьше.

Ингрид подошла поближе к Лане и, понизив голос, проговорила:

— У Коко свои причуды, и с ней бывает сложно, но как же она любит этих уток. И они отвечают ей тем же.

От Ингрид пахло сладким зефиром. Лана вдруг поняла, что перед ней идеальное решение.

— В таком случае позвольте спросить: не хотите ли взять их себе? Я понятия не имею, что с ними делать. На Оаху я их точно не повезу.

— Спрошу у Фреда. Коко страшно огорчится, если их увезут.

— А пока пусть остаются здесь.

Ингрид выглядела так, будто проглотила целую сливу. Ее небесно-голубые глаза округлились.

— Значит, вы не знаете…

— О чем?

— Meine liebe[25], ваш отец продал нам этот дом.

Словно невидимая рука отвесила ей пощечину.

— Что?

Дом, куда она нарочно не желала приезжать, вдруг показался ей необходимым, как воздух, и ценнее всех остальных ее вещей. Нет, она должна аннулировать сделку.

— Он сам предложил. Сказал, что ему нужны деньги для одного проекта, а вам этот дом не нужен. А мы хотим завести еще детей, лошадей и собак — вот и решили, что имеет смысл расширить территорию, — певучий голос Ингрид напрягся, сообщая плохие новости.

— И когда это было?

— В начале года, но мы разрешили ему пожить в доме еще немного.

Лана больше не считала нужным сохранять приличия.

— А что это был за проект? Для которого ему понадобились деньги?

— Он не рассказывал, сказал, что мы все узнаем, когда придет время. Но он надолго пропадал. Его не было то неделю, то две-три.

Джек был легко увлекающимся человеком и вечно работал над очередным гениальным изобретением. При этом изначальные вложения никогда не окупались. Он пытался разработать систему автоматической погрузки для сахарного тростника, систему раннего оповещения при землетрясениях, машину-амфибию. Что же заставило его продать дом?

— А кто еще может знать?

Ингрид пожала плечами.

— Понятия не имею. У Джека был старый друг, рыбак — кажется, его звали Мотидзуки. И еще пара приятелей. Но он почти все время проводил в мастерской.

Гавайи издавна привлекали авантюристов и амбициозных людей, тех, кто колесил по земному шару в поисках лучшей жизни. Лане это очень нравилось. Хлопнула дверь загона, нарушив ее раздумья; она вернулась к казаркам и высокой траве. Мимо, напевая, вприпрыжку пробежала Коко.

— Послушайте, оставайтесь, сколько нужно. Уладьте дела, решите, что будете делать дальше. Муж к вам приедет? — спросила Ингрид.

При слове «муж» Лана поморщилась. Много лет ее знали как жену Бака Хичкока. И в городе представляли ее именно так. Просто Ланой ее не называли давно.

— Мы расстались.

Она впервые произнесла это вслух; слова будто бы произнес кто-то другой. И все же это была ее жизнь. Ее семья теперь состояла из одного человека.

— Как вам, должно быть, тяжело сейчас. Мне очень жаль.

— Беда не приходит одна, — проговорила Лана, хоть и сомневалась, что миссис Вагнер что-то знала о бедах. Она казалась человеком с безоблачной жизнью.

— Зайдете с утра на завтрак? Не хочу, чтобы вы оставались совсем одна. Да и ваш отец был нам как родной.

Лана была не в настроении общаться, но не смогла придумать подходящий предлог для отказа.

— Спасибо. С радостью.

Все происходящее казалось печальным сном. В тот момент к дому Вагнеров подъехала большая сверкающая черная машина. Из окна высовывалась огромная собака; ее розовый язык развевался на ветру. Девочки бросились навстречу автомобилю.

— Фред приехал, — сказала Ингрид и помахала мужу так радушно, будто не видела его несколько недель.

Лана попрощалась и торопливо ушла в дом, где стало уже темно. Прежде чем прочитать письмо, она должна была поесть. Кто-то убрал все продукты из холодильника, и в шкафах на кухне почти ничего не осталось, но ей удалось откопать банку тунца и пакет старых соленых крекеров. Она спугнула тростникового паука. Вот по чему она точно не скучала, уехав из Хило. На полке стояла большая бутылка джина. Лана почти никогда не пила, но решила налить себе стаканчик. Почему бы и нет?

Через десять минут она захмелела и прилегла на низкую кушетку с письмом в руке. Дернула за веревочку, чтобы включить свет.

И это все? Лана перевернула листок. Должно быть что-то еще. Но на обороте ничего не было. Будь осторожна? У нее пересохло во рту. А что насчет дома? Каждую клеточку ее тела охватила жгучая потребность узнать, что происходит. Она пробежалась глазами по корешкам на книжной полке. «Воспитание Генри Адамса», «Прагматизм», «Шум и ярость», «Теория структур». Она встала, подошла к полке, вдохнула пыльный запах книг. Там были и ее детские книги: «Всадники багряной полыни», «Тайна старинных часов», «Таинственный сад». Она открыла каждую из них и пролистала, хотя ни одна из этих книг не была ее любимой. Дрожащими руками она переворачивала страницы. Там ничего не было. А потом она взяла с полки «Зов предков», и из книги выпал маленький листок бумаги.

Лана подняла его. Это был рисунок; девочка сидела на пятнистой лошади, а вокруг роились пчелы, а может, светлячки. Она не помнила, как рисовала это, но рисунок, безусловно, принадлежал ей. Что она ищет? Ее тревожила секретность отца, и она уже была готова прекратить поиски, просмотрев несколько рядов книг, но потом на нижней полке в заднем ряду за двумя другими книгами заметила «Волшебника страны Оз». По коже пробежали мурашки. В детстве она так любила эту книгу, что, дочитав до конца, перелистывала на начало и начинала читать снова.

Она раскрыла книгу, и ей на руку выпал пухлый конверт из коричневой бумаги, набитый документами. «Хале Ману», — гласила надпись на конверте. Дом птиц. Она невольно улыбнулась. Джек любил птиц, и Лане передалась эта любовь; с малых лет она знала названия всех гавайских птиц в лесу. Она подошла к столу и вытряхнула содержимое конверта: сложенный чертеж дома, выполненный грубовато, но изящно; листок бумаги с инструкциями, как добраться до места от лавки Кано у подножия вулкана; ключ и кусочек картона, на котором было написано:

Оранжевый свет лампы заливал комнату; мотыльки бились крыльями о сетчатую дверь. Она не знала, сколько времени смотрела на записку. «Когда придет время». Вспомнились слова Ингрид: отец обещал рассказать о своем проекте, когда придет время. Неужели он построил дом и ничего никому не сказал? Да еще на вулкане. Она знала только одну лавку Кано. Все это казалось совершенно бессмысленным. Особенно окружавшая проект загадочность.

Может, отец волновался из-за цунами? Или ждал очередного извержения Мауна-Лоа[26] и опасался, что в этот раз лава дойдет до Хило и сотрет город с лица земли? Впрочем, было еще одно возможное объяснение, единственное, что приходило в голову: вторжение японцев, о котором все твердили в последнее время. То, что они сотворили с Китаем, не укладывалось в голове; город полнился слухами и газетными заголовками, и каждую неделю их становилось все больше. Странное предчувствие камнем легло на грудь. У отца было много друзей среди японцев; что, если он что-то знал? Она вспомнила газетный заголовок: «В выходные японцы могут нанести удар». Тем более следовало вернуться в Гонолулу; там стоял американский флот, там было безопаснее.

В голове роились сотни вопросов, но веки слипались; ее клонило в сон. Мир пошатнулся; ей казалось, что если она не приляжет, то точно упадет. Не почистив зубы, не переодевшись и даже не заглянув в ванную, она упала на пыльные простыни и свернулась калачиком. На матрасе осталась вмятина в форме тела отца, а в оглушительной тишине, стоявшей в доме, ей почудились стук его ножа по тарелке и звон кусочков льда в бокале. Комната внезапно наполнилась этими звуками.

Несмотря на усталость, Лана несколько часов пролежала без сна, ворочаясь и плача. Она извинялась, переписывала их историю и признавалась отцу в своих противоречивых чувствах. Она сердилась на него за то, что он взял и умер, сердилась на себя, что вовремя не успела в Хило. Печальная правда заключалась в том, что она была худшей дочерью в мире.