Алое небо над Гавайями

Рождество

Холод забрался между одеялом и дрожащим телом Ланы. Ночью ветра снова подули с севера, и температура упала градусов на десять ниже комфортной. Лана решила, что после войны непременно накупит теплой одежды, да столько, чтобы хватило на целую армию. И с ужасом подумала о Моти, который сейчас спал в бараках.

Вчерашний день оказался одним из самых тяжелых в ее жизни. Никто не хотел разговаривать. В доме как будто кто-то умер. Все слонялись без дела. Коко решила забраться на араукарию, вскарабкалась на самую верхушку и отказалась слезать. Бенджи пришлось лезть следом и уговаривать ее спуститься.

— Как ты ее уговорил? — спросила Лана.

— Сказал, что как только в лагерь начнут пускать посетителей, мы поедем туда вместе и навестим Моти и ее родителей.

Лана коснулась своих век. Они опухли и саднили. Мало того, что она скучала по Моти, весь день вчера она ждала, что Грант появится на подъездной дорожке к дому верхом на Боссе. Она потеряла сразу двоих, и боль умножилась многократно. В конце концов день сменился ночью, а Грант так и не приехал. Она плохо спала; ей снились солдаты, заключенные и тайная комната в подвале, где она сидела взаперти.

Она надела на себя несколько свитеров и отцовскую куртку и на цыпочках подошла ко входной двери, чтобы никого не разбудить. На улице ее поприветствовало темно-малиновое небо; едва забрезжил свет, и уже можно было различить очертания крупных форм и предметов. Она зашагала быстро. Утренняя тишина успокаивала душу. Ни птиц, ни ветерка — лишь покой спящего вулкана.

Лана шла, а в груди ее копилось давление, как внутри скороварки. Она почти не верила, что Грант оставил ей весточку, но должна была убедиться в этом своими глазами. Иначе ей пришлось бы каждые двадцать секунд волноваться, там записка или нет. Она должна была узнать, и, если надо, забыть о нем и продолжать жить. Сегодня канун Рождества. Дети заслуживали ее полного внимания.

Первый луч солнца упал на вершину Мауна-Лоа. Лана остановилась и залюбовалась разливавшимся по горе золотистым сиянием. В одном она не сомневалась: перед величием этой горы не устоит никто. Она запахнула куртку и продолжила путь.

У тсуговой рощи она уже едва дышала. От нервов легкие скрутило и сдавливало со всех сторон. Ее то охватывала полная уверенность, что она найдет записку, то сомнения, что на месте ничего не окажется. Сквозь высокие деревья просачивался бледный свет. Видно было хорошо. На ветке ничего не висело.

А что, если их с Грантом чувства были не такими уж взаимными? Что, если для него она была лишь мимолетным увлечением, с которым легко распрощаться? Мужчины непредсказуемы. Вселенская истина, в которой она не сомневалась. Но Грант казался другим. Она готова была поклясться, что он отличался от остальных.

Возвращаясь домой, она с каждым шагом давала себе обещание не омрачать этот день. Зато теперь ей не придется объяснять Гранту, почему Бенджи живет с ними, — та еще задачка. У нее была заготовлена история, но она не хотела снова лгать. Вся честная компания, включая уток, ждала ее на крыльце.

Коко стояла на верхней ступеньке, уперевшись руками в бока.

— И где ты была? — сурово спросила она.

— Ходила на рождественскую прогулку. И ягод собрала. Блинчики хотите? — спросила Лана.

— Да! — хором ответили они. Лана начала понимать, в чем прелесть юности. Маленькие сердца никогда не теряли веры в добро этого мира. Сколько в них было стойкости! И как ей хотелось больше походить на них!

Они прошли вслед за ней на кухню, и Мари включила радио, хоть и слишком громко. Нашла станцию, где передавали рождественские песни, и вскоре они уже пританцовывали и подпевали — кто в ноты, кто мимо нот. Бенджи за завтраком по большей части молчал, но предложил научить девочек складывать зверушек-оригами для рождественской елки. У Ланы осталось немного упаковочной бумаги из лавки Кано, и она отдала ее детям.

Пока они играли, Лана сидела на крыльце и вспоминала прошлогоднее Рождество. Роскошную подсветку в центре Гонолулу. Они с Баком пошли на прием во дворец Вашингтона — резиденцию губернатора. Созвали всех с громкими фамилиями. Лана пыталась радоваться празднику, но внутри было пусто, как в бамбуковом стебле. Рождество в последнее время давалось ей тяжело: без детей некому было разворачивать подарки под елкой, не для кого вешать чулки над камином.

Все женщины ее возраста были поглощены материнскими хлопотами, а Лану поглотило отчаяние. Кто-то из этих женщин ее жалел, другие не понимали, в чем дело, и все спрашивали, когда же у них с Баком будут детишки, или, того хуже, говорили, что она станет прекрасной матерью и ей обязательно нужно завести детей. Она ненавидела эти разговоры.

Лана с Баком хорошо умели притворяться, но некоторые признаки распада их брака уже нельзя было скрывать. Между ними не осталось никакой нежности, они ссорились и ничего друг к другу не испытывали. У всего есть точка насыщения, по достижении которой перемены уже не остановить. Отец говорил это о науке, но к браку эти слова тоже были применимы.

Теперь же у нее был полон дом детей. В окно доносились звуки их голосов и смешивались с жужжанием пчел. Она заглянула в дом и увидела, как они развешивают кривенькие фигурки-оригами на елке. Кажется, среди них были лошадка, собака и утка; сложно было разглядеть. Но эти игрушки согрели и расцветили безрадостный день. Странное свойство было у этого мира: то, в чем больше всего нуждаешься, появлялось в самый неожиданный момент.

После обеда Лана завернула подарки в тайной комнате, настрого запретив детям туда спускаться. Потом они вместе покормили и напоили лошадей и принялись украшать праздничный стол. Мари показала, как плести венки из можжевельника и араукарии, и они украсили их ярко-красными цветами охиа лехуа и додонеи[55].

Они нарезали бумагу и сделали открытки для родителей девочек и Моти. Коко захотела сделать открытку и Гранту и нарисовала на ней фиолетовых лошадок, скачущих по ручьям расплавленной лавы. В небе на рисунке темнела зигзагообразная линия.

— Что это? — спросила Лана.

— Трещина в небе.

— Я ее пока не видела. Она сейчас там?

— Да, но ее не видно за облаками. — Коко посмотрела на нее, задумчиво нахмурилась. — Я вот что подумала. Санта-Клаус, наверно, через эту трещину к нам и прилетает!

— Вполне возможно. Блестящая идея, Коко! — сказала Лана.

Проникшись всеобщим желанием делать подарки, она тоже нарисовала Гранту открытку. Идея, что рисовать, пришла сразу: белохвостого фаэтона, парящего над кратером. Рисовать было легко, а вот со словами возникла заминка. Ничто не шло в голову. Она начинала писать и останавливалась по меньшей мере двадцать раз.

Ни окорока, ни индейки у них не нашлось, да и хлеба для начинки не было, поэтому они приготовили макароны с сыром чеддер и запекли зеленую фасоль, полив ее грибным супом из банки. Еда поистине утешала, когда остальных способов ободрения они лишились.

Их праздничный стол напоминал картинку из интерьерного журнала: венки, свечи, полированное серебро. Это был их первый праздничный ужин в Хале Ману, и впервые за много дней все выглядели чистыми, свежими и причесанными. Пусть в этом доме было лишь самое необходимое, его стены грели и успокаивали. Поужинав в тишине, они сели у камина. Горка подарков со вчерашнего дня выросла, но все еще оставалась маленькой.

— Родители разрешали нам открыть подарки вечером накануне Рождества, — сказала Коко.

— Давайте подождем до завтра, ведь подарков так мало.

— А к утру будет больше? Ведь Санта придет?

Мари встревоженно взглянула на Лану.

— Давай подождем, Коко. Вдруг Санта задержится по пути.

Вмешался Бенджи:

— А давайте откроем по одному подарку. Ну и что, что завтра у каждого будет на один меньше, — не умрем.

— Все согласны?

Двое ответили «да», одна пожала плечами. Лана выбрала три подарка, легких, как перышко, и раздала их детям. Те с восторгом разорвали бумагу, и Лана вспомнила, каким чудесным воспринимается в детстве Рождество. Бенджи первым показал свой подарок. Это был портрет Моти, нарисованный чернилами. Лана нарисовала его днем, в спешке. Он был не идеален, но ей удалось запечатлеть и его улыбку на все тридцать два зуба, и лукавую искорку в глазах. Коко поцеловала свой подарок, прежде чем всем его показать. Это был портрет Ингрид. Для Мари Лана нарисовала Фреда.

— А Юнгу нарисуешь? — спросила Коко.

— С удовольствием.

Она никогда не придавала своим рисункам особого значения, но теперь они оказались кому-то нужны.

Рождественским утром ударили морозы. Лана присмотрелась к лишайнику на ветках деревьев — не заиндевел ли ночью? Когда она вернулась в дом, Коко встала и развела маленький огонь в очаге. Она с ног до головы была одета в красное.

— Он приходил! — воскликнула она.

— Я знала, что он придет, — ответила Лана.

Пока они ждали Мари и Бенджи, Коко помогла Лане повязать красные ленточки на банки с медом, которые они планировали подарить дяде Тео, миссис Кано и Айрис и Тетушке. Лана привыкла дарить много подарков и чувствовала себя странно, что теперь дарить их было почти некому. Она даже думала собрать мед и отвезти в лагерь, угостить солдат и арестантов. В Рождество кому не захочется меда?

В комнату вошли Мари и Бенджи, протирая заспанные глаза. Они надели на себя все теплые вещи. Бенджи был в колпаке Санты, который они обнаружили в коробке со старыми носками. Они уселись рядом с Коко; та устроилась под елкой в обнимку с Юнгой. Лана сварила горячего какао и вынесла свежеиспеченное печенье, насквозь пропитанное медом. Порадовалась, глядя на трех замечательных ребятишек, порученных ее заботам. Так почему же ей хотелось плакать?

Они открыли коробку с японскими игральными картами — подарок для всех, — и Бенджи пообещал научить их играть в ханафуду. С достойным восхищения терпением он объяснял им, что означают луны и ленты, и показывал карты с изображением сакуры, глицинии, сосны, пиона и сливы.

— Надо же, здесь растут многие из этих деревьев, — сказала Лана. — В Хило слишком жарко, а здесь, на вулкане, климат как раз подходящий.

Коко и Мари она подарила свои акварельные краски и кисти, а Бенджи достались клюшки для гольфа, принадлежавшие ее отцу. Ей они точно не пригодятся. Рождественские чулки — их роль выполняли шерстяные носки — она набила мандаринами, сливами, японскими рисовыми конфетами и прочими мелочами. Последние четыре подарка под елкой были от Моти. Он завернул их в старую газету и перевязал шпагатом.

— Я скучаю по Моти, — вздохнула Коко.

— Я тоже.

Все старательно притворялись, но отсутствие близких людей ощущалось очень остро, и не обращать на это внимания было невозможно. Моти подарил каждому маленькую деревянную коробочку размером с ладонь, вложив в нее пять серебряных долларов. В коробочке Ланы также лежали золотая цепочка и ожерелье из черного жемчуга.

— Это драгоценности его жены. Его свадебный подарок, — сказал Бенджи.

Лана почувствовала, как ее решимость тает, сколько бы она ни напоминала себе, что взрослые должны не показывать эмоций в трудные времена. Не прошло и пары секунд, как слезы заструились по ее щекам, и ей пришлось судорожно вздохнуть. Юнга тут же подошла и легла у ее ног.

— Простите меня, дети. Взяла и испортила рождественское утро, — сказала она, утирая капавшие с кончика носа слезы.

Коко побежала на кухню и вернулась с коробкой салфеток. С серьезным видом протянула Лане салфетку и произнесла:

— Ничего вы, тетя Лана, не испортили. Оно и так было испорчено, а вы пытались все исправить.

Лана крепко обняла девочку и прижалась щекой к ее головке.

Лана на кухне складывала банки с медом в шкаф, когда услышала вдалеке мотор. Взглянула на часы. Маловероятно, что кто-то решил явиться к ним с официальным визитом в 9:33 в утро Рождества. Сняв фартук, она поспешила к окну, где уже стояла Коко, прижавшись носом к стеклу. Лана встала рядом с ней, и они вместе стали смотреть и ждать.

— Кто это может быть? — спросила Коко.

«Только бы он, только бы он!» — взмолилась Лана.

— Не знаю.

К ним присоединились Мари и Бенджи, и стекло затуманилось от их дыхания. Юнга раз тявкнула, потом села, навострила уши и принюхалась. Через несколько секунд у крыльца остановился военный автомобиль оливкового цвета. Грант обычно не ездил на таких. Сердце Ланы сбивчиво заколотилось, колени задрожали, и она положила руку на плечо Коко, чтобы не упасть. Позже она будет вспоминать эту сцену, как цветной сон.

Первым вышел мужчина с винтовкой в руках, сидевший на пассажирском сиденье. Он был очень высокого роста, под два метра. Коко ахнула. Через полсекунды вышел Грант, снял шляпу и положил на приборную доску. Взгляд метнулся к окну. Лана инстинктивно спряталась за стену.

Она, значит, сохла по нему все это время, а он пришел ее арестовать! Наверно, по обвинению в укрывательстве. Моти ошибался. Гранта уже не исправить. Она заметила, что глаза у Коко стали больше слив. Снова выглянула наружу. У крыльца стояли Фред и Ингрид Вагнер.

— Мама! Папа! — закричала Коко.

Путаясь в ногах, девчонки бросились к выходу и слетели вниз по лестнице, не успели их родители подняться. Коко прижалась к матери и крепко обхватила ее руками, Мари обняла их двоих, а Фред вытянул свои длинные руки и заключил их всех в объятия. Ингрид дрожала всем телом. А Лане казалось, что от одного взгляда на них ее сердце лопнет от счастья.

В доме Лана предложила всем сесть за стол, и Грант вежливо кивнул. Юнга обезумела от радости: она подвывала и бегала по комнате кругами. Ингрид плакала и смеялась. Лана побежала на кухню, где Бенджи хотел было уйти в тайную комнату.

— Останься с нами. Ты не сделал ничего плохого, и хватит с меня секретов, — сказала она.

Бенджи удивился, но спорить не стал. Она поставила воду для кофе и вернулась в гостиную. Коко разложила на столе все подарки, а Мари вручила родителям их рождественские открытки. В комнате стоял гвалт, как на городском собрании в ратуше; все говорили одновременно. Грант сидел у камина один, а солдат с ружьем стоял у входа. Он пытался выглядеть расслабленным, но винтовка портила все впечатление.

Она села у камина. Воздух между ней и Грантом накалился до такой степени, что о него впору было обжечься. Поймав на себе его взгляд, она поспешно отводила глаза. Если бы у нее только получилось отвести его в сторону, пока Вагнеры общались с детьми! Но время было неподходящее. Коко пересказывала родителям все, что случилось с ней за это время.

— Мы ловили диких лошадей, за домом у нас ульи, Лана научила нас печь пирог с ягодами охело, а еще мы видели кратер вулкана! — Ее послушать, так они приехали сюда на каникулы.

— Вам очень повезло, девочки, что миссис Хичкок будет присматривать за вами, пока нас не отпустят, — сказал Фред, кивнув на Лану.

— Что значит «пока нас не отпустят»? — спросила Коко.

Ингрид обняла ее крепче.

— Нам придется вернуться в лагерь.

Коко вздрогнула, как от удара.

— Но почему они не могут жить здесь, с нами? — спросила она Гранта.

— Моя задача — обеспечивать порядок в лагере. А кого отпускать, решает ФБР. Я пытаюсь добиться для вас права на посещение, но ничего не могу обещать. — По его голосу было ясно, что ему небезразлична судьба Вагнеров. — Прости, детка. Хотел бы я, чтобы все было иначе.

В этот момент вошел Бенджи с подносом чашек с горячим кофе. На нем все еще был колпак Санта-Клауса.

— Кому кофе?

— Не откажусь, — сказала Лана и добавила: — Это Бенджи. Он живет у нас.

Если Грант и удивился, то не подал виду. Фред и Ингрид, безусловно, узнали своего старого соседа, но ничего не сказали, лишь любезно поздоровались. Подав им кофе, Бенджи ушел на кухню и включил радиоприемник. Лана воспользовалась случаем, подошла и села рядом с Грантом. Камин грел ей спину.

— Как тебе удалось привезти их? Вряд ли вас отпустили просто так, — спросила Лана.

Грант глотнул кофе.

— Потянул за ниточки.

Толстые, должно быть, были ниточки.

— Майор Бейли, хочу, чтобы вы знали: вы спасли Рождество! Этим девочкам другого подарка не надо, — громко произнесла Лана.

— Уверен, что родителям нельзя разлучаться с детьми, особенно если родителей удерживают на основе неподтвержденных показаний.

Лана с трудом поверила своим ушам.

— Ты интересовался их делом?

— Навел справки.

— И?

Он замолчал.

— Мне нельзя об этом говорить.

Они сидели совсем рядом, их колени почти соприкасались, и Лане страшно хотелось преодолеть это крошечное расстояние между ними. Присутствие Гранта было для нее важным вдвойне. Он спас Рождество Вагнеров, но ей хотелось большего. Это было эгоистичное и ужасное желание, но обманывать себя она не могла.

— Если не возражаешь, никому не рассказывай о сегодняшнем визите.

— Конечно.

Коко пересела с колен матери на колени отца, хотя Ингрид по-прежнему крепко держала девочку за руку. Фред погладил ее по волосам, словно те были из чистого золота. Глядя на воссоединение родителей с детьми, Лана чувствовала себя так, будто глотнула воздуха после того, как чуть не утонула. Значит, в мире осталось добро; надо было просто знать, где искать.

Солдат у двери многозначительно поднял руку и указал на часы. Грант поднялся.

— Простите, но наше время вышло.

Коко вцепилась Фреду в шею. Тот встал, неся ее на руках, и они вышли на улицу. Ингрид и Мари шли под руку, затягивая каждый шаг. Если бы время замедлилось и остановилось, никто бы не пожаловался. Лана вдруг вспомнила про свою открытку, бросилась в дом и взяла ее.

— Это тебе, — она протянула открытку Гранту.

Когда ее пальцы коснулись его кожи, ее руку пронзило электрическим разрядом до самого плеча и волоски на руке встали дыбом. Он удивленно посмотрел на нее. А она почувствовала себя глупо. Но впервые за весь день он улыбнулся — искренней, теплой улыбкой, от которой ее сердце растаяло.

Вагнеры стояли обнявшись и шептали друг другу слова любви и тревоги. Грант дал им еще минуту. Ингрид снова пришлось отдирать ручки Коко от своей талии. Все притихли; животный страх, который они испытывали при прошлом расставании, сменился глубокой тоской. Лане вдруг стало жаль себя. Никто не любил ее так сильно.

— Я так скучаю по тебе, что у меня сердце болит изнутри, — пробормотала Коко.

— И у меня, мауси. И у меня, — отвечала Ингрид.

Слезы покатились по лицу Фреда.

— Хорошо, что мы рядом.

— И живы. — Коко часто заморгала.

Фред усмехнулся.

— Да, это не может не радовать, — сказал он.

Ингрид наконец отпустила Коко и наклонилась, садясь в машину, но вдруг воскликнула:

— О боже!

Лана заглянула в салон. На заднем сиденье, заняв его целиком, растянулась Юнга; она пристально смотрела на Ингрид.

— Нет, дорогая, тебе придется остаться дома.

Фред толкал собаку с одной стороны, а Лана с Коко уговаривали ее выйти с другой. Грант стоял в стороне, сунув руки в карманы, и наблюдал за происходящим. По его нахмуренным бровям Лана поняла, что он глубоко тронут. Он взглянул на нее печальными карими глазами и, казалось, раздумывал, стоит ли что-нибудь говорить.

Она избавила его от сомнений, обняв обеих девочек за плечи.

— Спасибо, майор Бейли. Мы не забудем вашу доброту.

Тогда-то она снова услышала гул. Пчелы роились повсюду — над затопленными грядками, в иглах араукарий и соцветиях гортензии, вокруг Ланы и девочек. Прекрасные, грозные, золотые пчелы. Все замерли, даже Юнга. Лана чувствовала, как крошечные дрожащие крылышки обдували ее прохладным ветерком. В воздухе запахло медом.

— Что они делают? — спросила Мари.

— Роятся. Это не опасно, — прошептала Лана.

Но Грант бочком зашагал к машине.

— С Рождеством вас всех!

Он медленно уехал. Фред и Ингрид махали в окно. А Лана, Коко и Мари стояли во дворе еще долго, даже когда машина скрылась из виду, согреваемые близостью и гулом тридцати тысяч пчел.