Алое небо над Гавайями

Моти уходит

В тот вечер все в доме было пронизано печалью; она ложилась невидимой пеленой на мебель и стены. Лана ощущала ее каждой клеточкой от мочек ушей до кончиков пальцев рук и ног. И не она одна. Коко отказалась выпускать из рук записку матери, и та превратилась в мятый бумажный комок.

Споласкивая кувшин, Лана задумалась о лимонаде. Дело было в меде, в этом она не сомневалась. Но как именно действовал этот мед на людей и почему? Этого она не знала. И не хотела узнавать. Не все в мире можно понять. И мир, в котором все понятно, — бесцветный и скучный. Ее отец говорил, что загадки пробуждают воображение.

Он был прав. Когда-то давным-давно Томас Джаггар позвонил Джеку обсудить проект автомобиля, который мог бы ездить по суше и плавать по воде. Все говорили ему, что он сошел с ума, но Джек приехал на вулкан на следующий же день. Он и ребята из автомастерской взялись за усовершенствование машины с деревянным корпусом и легкими надувными шинами. И через несколько месяцев экспериментов, назвав свое творение «Охики», объявили о запуске машины в заливе Хило всему острову. Она не только удержалась на воде, но и поплыла вперед со скоростью шесть километров в час, а Джек потом несколько дней расхаживал гордо, как петух.

В ней всколыхнулась нежность к отцу. Возвращение на вулкан пробудило множество воспоминаний и эмоций, которые были глубоко запрятаны и скрыты даже от нее самой. Ее склонность подавлять эмоции не приносила ей пользы. А здесь, на вулкане, присутствие Джека ощущалось повсюду; его невозможно было игнорировать. Все вокруг намекало, что она должна его простить, а главное, простить себя.

В ту ночь дом сотрясали раскаты грома. Юнга ушла от Ланы, спряталась у Коко под кроватью и просидела там до самого утра. Выманивать ее пришлось куском стейка.

Во вторник погода была еще хуже, чем в понедельник; клубился туман, белый и густой. Позавтракав ежевичным пирогом и омлетом — Коко соглашалась есть яйца только в виде омлета, — все стали слоняться по дому, не зная, чем себя занять. Лана купила в лавке Кано обычные карты и ханафуда[52], но приберегала их в подарок на Рождество. Сегодня было двадцать второе декабря, до Рождества оставалось три дня. При этой мысли Лане хотелось забраться обратно под одеяло. Но на ней держался весь дом, и раскисать было нельзя.

Моти, как всегда, сидел приклеившись к радиоприемнику. Японцы вторглись на филиппинский остров Лусон и продвигались к Маниле; в США расширили критерии мобилизации и теперь призывали на службу всех мужчин от восемнадцати до восьмидесяти пяти лет. На Гавайях граждане активно обсуждали инцидент Ниихау[53] и спорили, стоит ли доверять японцам, живущим на островах. Многие склонялись к выводу, что если трое так легко встали на сторону японского пилота, что, собственно, мешает остальным поступить так же.

Дети вышли на веранду, а Моти усадил рядом с собой Лану. Накрыл ее руку своей шершавой ладонью. Прикосновение было ей знакомо; у всех рыбаков была грубая кожа. Он взглянул на нее своими водянистыми глазами.

— Я хочу сдаться властям, Лана, — сказал он. — Я всех вас подвергаю опасности, а ведь война только началась. Не надо было мне уезжать из Хило.

Она в изумлении уставилась на него.

— Моти…

— Не надо меня переубеждать. Я должен так поступить.

Она понимала, что в его решении есть логика; он, должно быть, чувствовал, что поступает по чести. Но ее эта ситуация не радовала. Особенно если учесть его слабое здоровье.

— Когда вы планируете? И куда пойдете?

— Завтра. В военный лагерь Килауэа. Это ближе всего.

Моти никогда не принимал необдуманных решений. И Лана хоть и уважала его альтруизм, испытывала эгоистичное желание, чтобы он остался с ней, с детьми. Он был для нее источником покоя.

— Я сама вас отвезу, — сказала она.

— Высади меня на главной дороге. Оттуда пойду пешком. Не хочу тебя впутывать.

— Грант больше не хочет меня знать… он так и сказал. И мне все равно, если люди узнают. — Она пыталась говорить уверенно.

— Ауве[54], но дай ему время. И будь благоразумна. Одно дело — лгать, чтобы защитить девочек, и другое — укрывать человека в розыске. Ты нужна детям.

Лана наклонилась к нему.

— Главное, что вам стало лучше и не становится хуже. Не хочется произносить слово на «ч», но, кажется, все так и есть.

— Слово на «ч»?

— Чудо.

Он кивнул.

— Нет ничего плохого в том, чтобы верить в чудеса. Чудо — это концентрированная вера.

— Вы говорите как Коко.

Лана представила силу своих чувств к Гранту. Как она всем сердцем верила, что у всего случившегося может быть только один конец — она будет с ним. И где он сейчас?

— В детстве все верят в чудеса, но большинство постепенно теряют эту способность. Мало кому удается сохранить ее на протяжении жизни.

— Отец всю жизнь гонялся за чудесами. Разве его вера была слаба?

— Сильнее, чем у многих. Но между желанием и необходимостью, надеждой и верой есть тонкая черта. Кто верит, тому дается необходимое, ведь он знает, что нет ничего невозможного.

— Значит ли это, что Вагнеров скоро выпустят, потому что Коко в это верит? — спросила Лана.

— Это значит, что Коко получит то, что ей необходимо. Но есть загвоздка: все в жизни взаимосвязано, и в своих желаниях всегда нужно учитывать общее благо. Возможно, то, чего хочешь ты, не согласуется с тем, что сейчас необходимо миру. И тогда твое желание не может сбыться. Тогда лучше отойти в сторону и позволить жизни идти своим чередом.

— Это тоже из синтоистской философии? — спросила Лана.

— Нет, это из философии Моти.

— Но посмотрите, что с нами сейчас! Довольно печальное зрелище, — возразила она.

Он улыбнулся, показав все зубы.

— Это как посмотреть.

— Как это?

— Человек может или все вокруг воспринимать как чудо, или ничего. Возможно, родителей Коко завтра выпустят, а может, ей предстоит еще некоторое время жить с вами, с лошадьми и пчелами. Как бы то ни было, вам двоим есть чему научить друг друга.

Осознание поднялось в ее душе, как столп дыма. Она решила делать все, что в ее силах, что бы ни подбросила им жизнь. Дождь ненадолго прекратился, и голоса детей стихли. Эти голоса оплели ее сердце, как плющ.

— Знаете, чего я боюсь? — спросила Лана.

— Чего?

— Что мое сердце снова разобьется, когда мне придется вернуть этих девочек родителям. Я понимаю: мои чувства эгоистичны, но это так.

Он постучал ее пальцем по лбу.

— Ты слишком много думаешь. Иди на улицу… подыши свежим воздухом.

Удивительно, но от него пахло океаном.

— Ох, Моти. Мне будет так вас не хватать. А после Рождества не можете уйти?

— Я должен, Лана-сан.

Она повернулась и взглянула в его чернильно-черные глаза. Ее глаза затуманились слезами.

— Я заступлюсь за вас, если, конечно, меня послушают, — сказала она.

— Присмотришь за Бенджи?

— Вы знаете, что присмотрю. Вы ему уже сказали?

— Скажу вечером.

Лана зашла за дом, миновала грядки, превратившиеся в болото, — все, скорее всего, придется сажать заново, — прошла мимо ульев и вышла на дорогу. Дети наверняка пошли на пастбище, к лошадям. Грант оставил им мазь, надеясь, что Коко удастся подобраться к Охело и продолжить лечение.

Впервые с возвращения из лагеря Лана осталась одна и, наверное, зря. Ее преследовали слова, произнесенные Грантом при расставании. Резали, кололи, задевали сердечные струны. Узнав, что человек мне лжет, я мгновенно теряю к нему интерес. Она физически ощущала исходивший от него холод. Чувствовала его обиду. Чем скорей она объяснится, тем лучше. Но что, если он не станет искать с ней встречи?

Нос ботинка застрял между двух камней, и она чуть не упала. «Очнись», — казалось, говорила ей сама земля. Странно; она огляделась, почти не понимая, где находится. Вроде бы у конюшни, но птицы впервые молчали. Может, даже на птиц подействовал дождь и непогода? Она шла по промокшей земле и думала, как подступиться к Гранту. Сколько времени выждать, прежде чем явиться в лагерь и потребовать, чтобы он ее выслушал? День? Неделю? Или всю жизнь?

Любовь найдет выход. Слова зазвучали у нее в голове, словно упав с ближайшей ветки. Она вернулась к разговору с Моти. Если Грант был ей предназначен, все сложится само собой. Если нет — значит, им не суждено было быть вместе. Конечно, в ближайшие лет десять она вряд ли о нем забудет, но сердцу не прикажешь.

Дети куда-то запропастились, а лошади сбились в кучу под деревом. Лана налила им воды, села на забор и стала наблюдать за ними. Вот кто умел отдыхать — этого у них не отнимешь. Стоят себе как ни в чем не бывало с промокшими спинами. Две лошадки решили покрасоваться перед ней и вывалялись в грязи.

— Глупые животные! — крикнула она.

Как она будет приручать их без Гранта? Будь он проклят!

Ближе к вечеру, спасаясь от тоски, Лана взялась готовить последний обед для Моти. Хотелось приготовить ему что-то особенное. Она позвала Коко и Мари помогать, чтобы Моти мог спокойно поговорить с Бенджи. Готовили курицу в гавайском сладко-остром соусе с рисом и рубленым шпинатом, который Коко на своей тарелке накрывала салфеткой и делала вид, что его нет. На десерт испекли бананово-сливочный пирог, посыпанный кокосовой стружкой.

Лане пришла в голову мысль:

— А давайте попробуем перечислить все, за что мы благодарны.

Мари застонала:

— Шутишь, что ли?

Коко посмотрела в окно, похрустывая крекером. Перед ней высилась гора бананов, а записку от мамы она положила на стол и прижала стаканом, словно боялась, что ту унесет ветром.

Лана уперлась руками в бока.

— Не шучу ни капельки. Времена сейчас тяжелые, но мы все преодолеем, если не будем забывать, что в мире есть и хорошее.

— Тогда ты первая, — сказала Мари.

Мари была милой девочкой, но подростковый возраст давал о себе знать — иногда она начинала дерзить. Лана не стала ее ругать.

— Я благодарна, что у нас есть крыша над головой, что на столе достаточно еды, что мы достроили забор на пастбище. Я могла бы и продолжать, но, может, теперь вы?

Подошла Коко.

— Я благодарна, что сегодня у нас будет пирог.

— Ничего лучше придумать не могла? — фыркнула Мари.

Лана бросилась защищать Коко.

— Пирог — это очень хорошо, Коко. Маленькие радости так же важны, как большие, а мы часто не обращаем на них внимания. Что еще?

— Я благодарна, что ты вернулась из лагеря, — добавила Коко.

Лана и сама благодарила Бога за это. Они продолжали перечислять все хорошее, все самое простое и красивое вокруг, за что стоит быть благодарными. Лошади на лугу; Моти, которому стало намного лучше; Юнга, тайная комната, то, что японцы пока не вторглись на Гавайи, лес, полный птичьих трелей, и, конечно, Грант.

— А когда майор Бейли к нам придет? — спросила Коко.

Лане не хотелось даже думать о майоре Бейли и тем более говорить о нем.

— Он очень занят на работе. Не знаю.

— А сегодня ты с ним виделась? — спросила Мари.

— Накоротке.

Коко разминала бананы так яростно, словно хотела смолоть их в муку.

— А если мы напишем письмо маме и папе, Грант его им передаст?

— Непременно. После ужина можете написать каждая по отдельному письму.

Некоторое время они хозяйничали в тишине, а потом вошли Бенджи и Моти. Глаза Бенджи покраснели — видимо, Моти рассказал ему о своем уходе. Лана восхищалась мужеством мальчика, сохранявшего спокойствие в таких тяжелых обстоятельствах.

Примерно через час Лана поняла, что избавиться от грусти не получится. Придется просто ее прожить. Вечер прошел печально, многие плакали. Лана открывала рот и хотела было что-то сказать, но вырывался лишь всхлип. Даже мужчины плакали. Юнга встревоженно наблюдала за происходящим со своего места в центре комнаты. И, что удивительно, переживаемое вместе горе грело душу.

Утром Лана с трудом переставляла ноги. Никому не хотелось мириться с тем, что Моти больше не будет сидеть у камина и пить чай, включив радиоприемник чуть громче, чем следовало. Бенджи, который обычно не терял присутствия духа, сидел на крыльце и бросал камушки в араукарию.

— Попадешь в уток — получишь! — пригрозила ему Коко.

Моти усмехнулся:

— Тебе палец в рот не клади, малышка! Можно обнять тебя перед уходом?

Коко застыла. Обнимать чужих и стариков — ей это представлялось таким же противным и страшным, как целоваться с мальчиками. Но через миг она сама бросилась к Моти и крепко обняла его. Моти закрыл глаза. На его лице отобразились такие муки, что сердце Ланы разбилось на множество осколков, хотя она уже выплакала все слезы, а если не выплакала бы, то сейчас заревела бы во весь голос.

Он обнял Мари, потом Лану.

— Отец бы так тобой гордился, — прошептал он, уткнувшись ей в волосы. — Ты всех нас привезла сюда, и благодаря тебе это убежище стало домом. Обещаю вернуться.

Его слова так много для нее значили.

— Все так и будет, — ответила она.

Девочки и Бенджи настояли, что проводят Моти всей компанией. Они сели в пикап и поехали на главную дорогу. Небо все еще было затянуто тучами, но дождь перестал. В кабине не хватило места, и Коко, Мари и Юнге пришлось сесть в кузов. Коко хотела и уток взять с собой, но Лана не разрешила. Юнга, полюбившая сидеть под стулом Моти за обедами и ужинами, завыла, как только пикап двинулся с места.

— Никогда не думал, что я это скажу, но мне будет не хватать этой зверюги, — с улыбкой проговорил Моти.

В зеркале заднего вида Лана увидела Коко; та припала к Юнге и выла с ней в унисон. Они подпрыгивали на ухабах, и, когда подъехали к главной дороге, Лана встала на обочину. Все вышли. У Моти с собой был маленький рюкзак, куда Лана положила три мандарина и банку красного меда.

— Ешь мед, а я найду способ принести тебе еще, когда кончится, — сказала она.

Бенджи стоял в сторонке, безвольно опустив руки. Он смотрел себе под ноги. Моти крепко обнял его и взъерошил его волосы.

— Теперь ты остался единственным мужчиной в доме. Женщины на тебя рассчитывают. Справишься?

Бенджи поднял голову и посмотрел на Лану с девочками; те ждали, что он ответит. Юнга убежала искать кабанов.

Бенджи вдруг выпрямился, как лом проглотил.

— Я буду стараться, — сказал он.

Не успели остальные ничего сказать, как Моти повернулся и медленно зашагал к лагерю. На нем был костюм Джека, который они обнаружили в шкафу. Лана подрубила штанины, но те все равно волочились по земле. Несмотря на висевший на нем костюм, Моти держался с достоинством. А Лана поняла, что этот тягостный момент запомнится ей на всю жизнь.