Алое небо над Гавайями

После

Громкий телефонный звонок разнесся по дому, и Лана вздрогнула и проснулась. На улице все еще было темно. Она села на кровати, потерла глаза, убеждаясь, что это не сон.

Грант обхватил ее за талию и попытался уложить обратно в постель, в тепло под стеганое покрывало.

— Не бери трубку.

Как ей этого хотелось!

— Я должна подойти. В шесть утра звонят, только если что-то важное, — сказала она и выбежала в коридор.

В последние несколько месяцев Лана много общалась с Тетушкой и научилась успокаивать мысли и слушать внутренний голос. Она практиковалась в этом умении ежедневно, училась верить себе, и, когда потянулась к трубке, уже поняла, кто звонил.

Жизнь — поток дней. Оглядываясь на свою жизнь, мы видим эти дни слившимися в непрерывном потоке, подобному бурному течению реки. Если повезет (или не повезет) — отдельные дни выделяются из этого потока. Но у войны есть одна особенность: выделяются все дни.

«Жизнь на грани катастрофы» — эти слова стали для них привычными, и, честно говоря, Лана устала так жить. За прошедший год не было ни бомбардировок, ни вражеских вторжений, но над ними нависла постоянная угроза. Победа при Мидуэе[58] чуть ослабила напряжение, люди вздохнули, но лишь ненадолго.

На вулкане они несколько недель просидели как на иголках, а потом извержение Мауна-Лоа прекратилось. Но прежде кому-то в голову пришла блестящая идея бомбить каналы, извергающие лаву. Из километрового фонтана лавы образовалась быстрая река, несущаяся по направлению к Хило, и военные, видимо, решили, что это нельзя так оставить. Словно кто-то повернул выключатель и осветил ночное небо и весь остров, ставший четкой мишенью для японцев. Тетушка и другие местные пришли в ужас от действия военных, но в конце концов сдетонировали не все бомбы, а те, что взорвались, почти никак не повлияли на извержение. А Коко сказала, что гора сильнее любой бомбы.

Лана с детьми жили в своем тесном мирке и старались по возможности не выходить за его пределы; выезжали только в лавку Кано, отель и в маленькую школу, куда девочки начали ходить с местными детьми. Лана стала помогать вести уроки по вторникам и четвергам и обнаружила в себе талант к преподаванию биологии и рисования. У этих двух предметов было очень много общего. К концу третьего месяца ее ученики знали названия всех гавайских птиц: ииви, апапане, амакихи, омао, ио, коаэкеа; умели и определить каждую из них, и зарисовать ее, описать место обитания и изобразить клич. Лана считала это своей маленькой победой.

Вскоре Вагнеров, Моти и других заключенных перевели из военного лагеря Килауэа в лагерь Сэнд-Айленд на Оаху, где Фреда и Ингрид разлучили без объяснения причин. Через несколько дней Фреда отослали на материк — в той же одежде, в которой забрали из дома. Его и еще нескольких немцев и итальянцев, а также более сотни японцев заперли в рулевом отсеке грузового судна, направляющегося в Калифорнию, а там погрузили в поезд и через всю страну повезли в Висконсин. Замерзшие несчастные люди были вынуждены прокладывать газеты между кожей и одеждой, чтобы хоть как-то согреться. До Ингрид дошли лишь слухи о том, куда увезли мужчин, и от переживаний она слегла, в буквальном смысле. Врач поставил ей диагноз «истерия» и прописал постельный режим, но в лагере для интернированных соблюдать постельный режим было сложно.

Письма от Ингрид приходили все реже и реже, и привольная жизнь с Ланой омрачалась постоянными тревогами о родителях девочек и Моти. Но через несколько месяцев судьба распорядилась так, что Фред — снова без каких-либо объяснений — вернулся в лагерь на острове Сэнд-Айленд и воссоединился с женой. Вскоре Лана с детьми слетали на Оаху и провели там несколько дней. Это немножко успокоило девочек. Лана отыскала Барона — в воскресенье, седьмого декабря, тот, к счастью, успел покинуть Хило — и договорилась, что он отвезет их туда и обратно. Детям он сразу понравился, и они чуть не подрались из-за того, кому быть вторым пилотом.

А в начале тысяча девятьсот сорок третьего, вслед за слушаниями в Хило, где ни адвокаты, ни свидетели защиты не смогли поколебать волю судей, Вагнеров и Моти перевели в Гоноулиули — раскаленное пыльное ущелье в центре Оаху, которое называли Адской долиной. В дни, когда ветер дул с юга, жара становилась невыносимой, как и неопределенность. Немцев, японцев и военнопленных в лагере разместили отдельно друг от друга. Посещать узников могли лишь члены семьи, и, возвращаясь, дети рассказывали, как Коко и Мари ходили на японскую сторону поздороваться с Моти и проходили мимо одиночных палаток с военнопленными в набедренных повязках.

— Выглядели они страшно, — говорила Коко.

Даже Мари признавалась, что место это навевало страх и каждый раз перед поездкой они очень нервничали. Хвала небесам за Моти, который покупал детям ириски у охранников, узнав, что девочки и Бенджи скоро должны приехать. Бенджи он говорил, что вытерпит лагерную жизнь и все испытания, потому что альтернатива гораздо хуже. Он считал, что ему повезло, что он выжил, и считал, что выздороветь ему помогли мед с вулкана и, конечно, любовь. Рассказывая об этом Лане, Бенджи плакал.

Никто не знал, когда пленников отпустят и как именно это произойдет.

На Оаху Лана сходила к адвокату и подала на развод. После начала войны Бак сразу перевез Александру к ним в дом, а в комнате для гостей обустроил детскую. Лана ничего не почувствовала. На вулкане ее ждал Грант, и ей было плевать, как живет Бак. Пока Лана с детьми были в отъезде, Грант ухаживал за лошадьми. Юнга сопровождала его в лагерь и вскоре стала там любимицей. Вместо арестантов в лагере разместилась двадцать седьмая дивизия Национальной гвардии, защищавшая остров от атак подводных лодок. Юнга определенно повышала боевой дух солдат, да так, что Грант стал брать ее на работу несколько раз в неделю. Она же стала настоящей служебной собакой и всерьез воспринимала свои обязанности. А еще, пока Ланы не было, таинственным образом растолстела, но Грант делал вид, что ничего не замечает.

С прибытием войск на вулкане стало заметно оживленнее. Отель «Вулкан» и все пустовавшие дома в округе заняли солдаты. На лавовых полях велись учения и ходили патрули. А у Ланы с детьми появилось много новых покупателей: они продавали мед по доллару за банку, хотя теперь им пришлось конкурировать с продавцами спиртного, так как недавно отменили сухой закон. Красный мед они оставляли себе.

Тем временем японские войска эвакуировались с Алеутских островов — последней базы японцев в Западном полушарии. На Гавайях ослабили запрет на пользование электричеством после темноты: теперь включать свет можно было до десяти вечера, за исключением комнат, выходивших окнами на океан. В Вайкики разразилась страшная эпидемия лихорадки денге — объявили карантин. В целом с начала войны на Гавайи прибыли десятки тысяч солдат, появились ограждения из колючей проволоки, тянувшиеся на многие километры, и поселился страх.

На Рождество тысяча девятьсот сорок второго Коко получила Охело в свое официальное владение. Они и так были неразлучны, так что это было неминуемо. Охело по-прежнему побаивалась окружающих, но рядом с Коко менялась до неузнаваемости. Лана не сомневалась, что девочка и лошадь читали мысли друг друга.

Они стали часто видеться с Тетушкой, и все ждали с ней встреч. Ее маленькая хижина, увешанная пучками трав и заставленная безделушками, напоминала заколдованный лес. Там можно было обнаружить что угодно. Оказалось, что у Тетушки был целый домашний зоопарк: несколько котов, мангуст, очень старая белая собака, которая никогда не вставала с лежанки, и куча лесных птиц под крышей.

В гостях у Тетушки они почти все время сидели на кухне и варили зелья из корешков, веточек и листьев, собранных в лесу, или пекли медовые булочки, пряный хлеб и пирожки из таро[59]. Они много узнали об особенностях жизни на вулкане и природе этих мест. Лану больше всего поражало, что девочки никогда не ныли. Ни разу! Для них это были те же школьные уроки, только интереснее.

Как только возвращение в Хило перестало представлять опасность, Лана съездила в город, забрала отцовский прах и привезла его в Хале Ману. Часть праха рассеяли по ветру над кратером Килауэа, в том месте, где у них с Грантом было первое свидание. Часть захоронили под большой араукарией у дома — той самой, на которую Коко любила забираться, когда у нее было плохое настроение.

— Теперь тебе будет не так одиноко там, на дереве, — сказала Лана.

Коко подняла голову, посмотрела наверх и улыбнулась. Лана проследила за ее взглядом и, кажется, увидела, как небо задрожало над их головами. Трещина в небе. Она явственно увидела ее. Все это время она высматривала трещину в небе, хотя сомневалась в ее существовании. А теперь оказалось, что она всегда была там, совсем рядом.

Прежде чем подойти к телефону, Лана глубоко вздохнула. Произнесла «алло», точно то был обычный разговор, хотя прекрасно знала, кто звонит.

— Лана, это вы?

Полтора года пронеслись перед глазами яркими вспышками.

— Доброе утро, Ингрид.

Ингрид плакала.

— Нас отпустили. Мы едем домой.

Настало утро понедельника после звонка, и Лана не знала, что чувствовать. Чемоданы были собраны, девочки умыты и причесаны. Мари надела платье на пуговицах, ягодно-красное, как ее губы. Гранту уже не раз приходилось спешить ей на выручку в поселке и отбивать от похотливых солдат. Коко выбрала интересное сочетание: изящное желтое платьице и сапоги для верховой езды до колен, которые они купили в Хило. Ее веснушки потемнели — очень много времени она бывала на улице.

Весь день Лана чувствовала, будто у нее выбили почву из-под ног. Внешне она старалась храбриться. Вагнеров отпустили на свободу после полутора лет в заключении. Могла бы и порадоваться. И она радовалась искренне, всем сердцем. Но ее счастье зависло на краю зияющей бездны, существовавшей в ее душе уже больше десяти лет.

Грант обещал вернуться к трем часам, когда девочки должны были уехать. Коко притихла, что было ей несвойственно, и сидела на крылечке с утками и Юнгой. С лошадьми она уже попрощалась и проехалась по тропинке верхом на Охело, обняв лошадку за шею. Что удивительно, не проронила ни слезинки. Но потом пропала куда-то на час и слезла с дерева с опухшими и покрасневшими глазами.

Каждые две минуты Лана смотрела на часы, и без десяти три наконец вышла и села на крыльцо. Ее окружили дети. Коко пощекотала шею Бенджи иголкой араукарии — тот вскочил и запрыгал, отбиваясь от невидимых насекомых. Все было, как в обычный день.

Коко захлопала в ладоши.

— Это тебе за то, что насыпал иголок мне в кровать!

После той рождественской ночи Лана открыла Гранту, как Бенджи оказался у нее. Грант поклялся, что его чувства к ней не изменятся, что бы она ему ни рассказала, и тогда она раскрыла ему правду о Моти и о том, как он прятался в доме все это время. Вскоре Грант полюбил Бенджи, и теперь они часто бывали вдвоем — ухаживали за лошадьми и приводили дом в порядок.

Первым приехал Грант и сел с ними на крыльцо. Крепко поцеловал Лану в губы — его поцелуи по-прежнему волновали ее, как в первый раз, — и раздал детям круглые пирожные-моти.

— Фирменные пирожные миссис Ивамото, — сказал он.

Стоило ему сесть, как Юнга попыталась взобраться ему на колени, забила хвостом и ударила Лану по лицу. Собака обожала Коко, да и Лану отчасти считала своей хозяйкой, но Грант был ее любимчиком. Он чесал ее пятнистое брюшко и скармливал ей объедки со стола, когда никто не видел. Лана часто его за этим заставала.

Когда неопределенность первых недель и случай в лагере остались позади, Грант стал их верным заступником. Ее лавовым камнем. Он искренне интересовался происходящим в ее жизни. В отличие от Бака — тот даже не спрашивал, как прошел ее день. Грант помогал им с пчелами, изучил пчеловодство и лекарственные свойства меда. Интересовали его и местные птицы: оказалось, он прекрасно имитирует их крики. Он даже попробовал научиться рисовать, но Лана с девочками согласились, что в этой сфере он не одарен. Зато дерево под его резцом оживало. Но главное — он участвовал в их жизни и был неравнодушен. За ним Лана чувствовала себя как за каменной стеной, а его любовь была непоколебима. И Лана полюбила его всей душой.

Солнце палило нещадно. Коко встала и принялась ходить взад-вперед.

— Все хорошо, дорогая? — спросила Лана.

— Не понимаю, почему родители не могут просто переехать сюда? Можем жить все вместе! — выпалила девочка.

Лана думала об этом. Готова была на все, лишь бы сохранить ощущение семьи, появившееся у них за эти полтора года. Вместе они построили такой прочный фундамент, а теперь ей казалось, будто кто-то отнимает у нее ноги и половину сердца.

— Вы с родителями можете приехать к нам в любое время и оставаться, сколько захотите. Может, они даже будут отпускать вас ко мне на лето. Как знать?

Коко поморщилась, а ее голосок повысился на целую октаву.

— Но мне тут хорошо! И Юнге тоже!

— Вулкан всегда будет твоим домом. Помнишь, что сказала Тетушка? Что любимых людей и места мы носим в сердце. Они остаются с нами навсегда, где бы мы ни были.

Коко приободрилась.

— И любимые животные!

— Точно.

Дни, проведенные в доме Тетушки, научили Коко верить в себя и принимать свои уникальные способности.

— Я рада, что именно тебе выпало заботиться о нас.

Вся решимость Ланы испарилась вмиг. Она раскрыла объятия.

— Иди ко мне.

Коко подошла и села ей на колени. Лана погладила ее спинку, а слезы полились ручьем и не прекращали.

— Я люблю вас троих, как родных детей. Вы же это знаете? Эта война обернулась для меня несказанной удачей. Все вокруг теряли близких, а я приобрела. Без вас в этом доме будет пусто и грустно, но мы с Грантом и Бенджи будем жить дальше. Иначе нельзя.

— Зато в доме повсюду дух Джека, и он никуда не денется, — сказала Коко.

Джек и вправду был там. Он был там, когда перед ней безо всяких усилий открывалась входная дверь. В широких досках и половицах, в огромных окнах, впускавших солнечный свет, — он был везде. Под полом и между камнями, из которых был сложен камин. Теперь Лана понимала, каким прекрасным человеком был ее отец во всем его несовершенстве. Он был таким же, как они все.

— А когда Моти вернется домой?

— Не знаю, но мы будем молиться о его благополучии и продолжать каждую неделю писать ему письма.

— Да!

Мари прижалась к ней с другой стороны.

— Мы будем приезжать каждые выходные.

— Только посмейте не приехать! А я буду ждать этого сильнее, чем пирога из печки, — ответила Лана.

В тишине теплого июньского дня раздался звук мотора. Сердце Ланы ускорило бег. Вспотели ладони. Коко подскочила, бросилась вниз по ступенькам, потом обернулась и улыбнулась. Ее улыбка была яснее голубого неба, ярче зелени лесных деревьев. Мари встала, разгладила платье и пошла за сестрой.

Грант подошел и обнял Лану за плечи. Ему тоже было тяжело прощаться с детьми. Она заметила, что задерживает дыхание; она была не готова с ними проститься. Но подходящего момента для расставания с любимыми не бывает. Когда машина завернула за угол, девочки побежали. А Лана подумала о Моти и Тетушке и призвала на помощь их стойкость. Вспомнилась поговорка: «Жизнь — пчела, присевшая на кончик носа». Правдивость этих слов ударила ее, как молния.

Не бояться нужно было этой минуты, а проживать ее и чувствовать всецело. Как только открылись дверцы машины, ее захлестнула такая любовь, которой хватило бы, чтобы излечить сердца всего мира. Все это время она переживала, что в сердце ее зияет пустота, но пустота эта давно наполнилась до краев. Это были ее люди, ее дом, и ничто и никогда не могло этого изменить.