Алое небо над Гавайями

Холод

В доме было пусто. Лана обнаружила Моти и Бенджи на заднем дворе; те рубили дрова. Точнее, рубил Бенджи, а Моти руководил им, сидя на скамейке, которую Джек, по-видимому, сколотил сам. Бенджи был такого же тщедушного телосложения, что и Моти, но Лана как-то видела, как Моти затаскивал в лодку рыбу в человеческий рост, и знала, что внешность может быть обманчивой.

— А где девочки? — спросила она.

Моти указал на заросшую травой тропинку, ведущую прочь от подъездной дороги к дому.

— Они пошли в ту сторону примерно двадцать минут назад. А с тобой что случилось?

— Шина лопнула. Так, ерунда.

Она обрадовалась, что Мари и Коко взяли с собой Юнгу, но все же заблудиться на вулкане было легко, не говоря уж о незаметных трещинах в лаве и лавовых деревьях — пустот в форме сгоревшего дерева[30]. А еще когда в пустыне Кау выходило солнце, температура взмывала вверх. Хотя сегодня девочкам мог грозить скорее туман, чем перегрев.

— Ты нашла, что искала? — спросил Моти.

— Нет. — Она вдруг вспомнила майора Бейли. Как он поднес платок к ее губам; его сильные руки и то, как их ладони притянулись друг к другу, как магнитом. — Ничего я не нашла.

— Что-то случилось? — спросил Моти.

Лана засомневалась.

— Надо найти девочек. Расскажу, когда вернусь.

Она пошла по заросшей тропинке, петлявшей в роще молодых кипарисов. Их терпкий аромат напомнил ей о Калифорнии и другой жизни, когда она сама была маленькой потерянной девочкой с большой дырой в сердце. После случившегося тетя отвезла ее в Калифорнию, но Лана никогда не чувствовала себя там на своем месте. Да и разве это возможно, когда тебя отсылают вынужденно?

Узнав, что она носит ребенка в незрелом возрасте семнадцати лет, из эксцентричного и любящего отца Джек в одночасье превратился в раскрасневшегося безумца. Он разразился рыданиями и тем же вечером велел ей ехать на материк на первом же корабле. Что удивительно, сильнее всего его встревожил не сам факт беременности: Джек вбил себе в голову, что Лана умрет при родах, как ее мать. Но аборты были еще опаснее родов, все это знали. Лана умоляла, взывала к милосердию отца и топала ногами. Пыталась его увещевать, но он ничего не желал слышать. У него был знакомый врач; тот должен был ее спасти.

Еще до этого она мечтала сбежать и родить ребенка в Коне или Гонолулу. Сказала об этом Алике, отцу ребенка, но тот побледнел и заявил, что ребенок не входит в его планы. А через два дня переехал в Ваимеа. Она боялась ехать в Калифорнию, но не знала, как еще поступить. А уехав, поклялась, что в Хило не вернется.

Плавание было ветреным, океан пенился и бурлил. Лану и так тошнило, а тут стало совсем худо. Целыми днями она лежала на койке; ее рвало от любого проглоченного кусочка, даже от сухих крекеров. Но еще больше ее беспокоили красные пятна, которыми покрылась ее кожа и кожа других пассажиров на борту.

В день прибытия в порт Лана проснулась от резкой боли в животе и в луже крови. Когда корабль пристал к берегу, у нее начался жар, она бредила, то приходя в себя, то снова теряя сознание. Ее вынесли на носилках под проливным дождем. Через несколько дней она очнулась в больничной палате. Рядом сидела тетя Джинджер. До Ланы донеслись обрывки фраз: корь, безнадежна, повезло, что выжила. Она закрыла глаза и проспала еще два дня.

Когда наконец болезнь отступила, врач сообщил, что пришлось удалить один яичник, и в ходе процедуры пострадали также другие ее женские органы, отчего она, возможно, останется бесплодной. Зато она выжила. Это было хорошо. Что ж, ему легко говорить.

Она сдержала слово и в Хило не вернулась. Два года проучилась в колледже, а потом встретила Бака. Ее привлекла его уверенность — он знал, чего хочет от жизни. И вдобавок ко всему был родом с Гавайев, и, когда стал уговаривать ее вернуться с ним в Гонолулу, она не устояла. Острова были у нее в крови, она страшно скучала по родине. В Калифорнии ей тоже нравилось: широкие небеса и прохлада, свежие апельсины и клубника круглый год, дороги, тянущиеся через всю страну. Но с домом ничто сравниться не могло.

А теперь она снова очутилась дома, но какой ценой? Она окликнула девочек, но услышала в ответ лишь птичий щебет, писк и хлопанье крыльев. Они же не могли уйти далеко? Трава выросла ей по колено, но не так давно тут прошлись косой и выкосили дорожку. Вокруг высились заросли охиа и акаций; недавно пролившаяся лава не затронула этот лес. Глядя на него, едва ли можно было предположить, что всего в километре отсюда на месте бывшего леса чернеет поле похрустывающей под ногами застывшей лавы. Лана прошла еще немного и увидела большой открытый амбар и огороженный луг для выгула скота.

Впереди среди деревьев раздался шум.

— Девочки, это вы? — окликнула Лана.

Земля под ногами задрожала, и из просвета между деревьев выскочили две лошади; их гривы развевались, раздувались ноздри. Пегая и вороная. Они неслись прямо ей навстречу, но Лана, вместо того чтобы отбежать в сторону, стояла на месте. И они обогнули ее, как вода огибает камень в реке. Она почуяла знакомый запах пота и пыли. Странно, что здесь водились дикие лошади, но совсем недалеко находилось ранчо Кеауху; они могли сбежать оттуда.

Через секунду из-за деревьев вышли усталые Коко и Мари, а за ними со слегка пристыженным видом трусила Юнга. Щеки у девочек раскраснелись.

— Видели лошадок? — спросила Коко.

— Они меня чуть не затоптали.

Мари указала себе за спину.

— Там выгул. Они щипали траву, а Юнга, наверно, их напугала. Хотя сама поджала хвост, как только их увидела.

— Она трусиха, — пояснила Коко.

— Лошадь — крупное животное. Юнга правильно делает, что боится. А вы не убегайте, пока не договоримся, куда можно ходить, а куда нет. Тут легко заблудиться. Идет? — сказала Лана.

— Мы не сходили с тропы.

— Вот и молодцы. И куда она ведет?

Они повернулись и шагнули в просвет между деревьями, показывая Лане, где видели лошадей. В конце ощипанного пастбища стоял ряд сосен, а что было за ним, одному богу известно.

— Давайте договоримся, что с этой стороны вы не будете ходить за эти сосны, пока не выясним, что там.

— А что мы будем делать целыми днями?

Лана уже об этом думала, ведь школы закрылись на неопределенный срок.

— У вас есть ваши книжки, у моего отца тут целая библиотека, и в доме полно работы. Скучно не будет, вот увидите.

Коко, кажется, витала мыслями где-то далеко: взгляд ее затуманился, она покусывала губу.

— А можно мы будем кататься на лошадях? — спросила она.

— А седло ты взяла? — сказала Мари.

— У меня нет седла, ты это знаешь.

— И как ты собралась кататься?

Коко обиделась до слез.

— Лошади, кажется, дикие. Но мы могли бы с ними подружиться. Ты бы хотела? — спросила Лана.

Коко кивнула.

После обеда сэндвичами с арахисовым маслом и мармеладом — Коко умяла их с аппетитом — у Ланы возникло лишь одно желание: принять горячий душ, забраться в свою постель, накрыть голову подушкой и поспать. Но пришлось пойти во двор и приступить к строительству стены. Бенджи напилил стойки-опоры, которые надо было прибить гвоздями, а после приколотить к ним горизонтальные доски. Проблема заключалась в том, что молоток у них был всего один.

— Молодец, Бенджи. Теперь мы не закоченеем, — сказала Лана.

— А кровати? — спросил Моти.

— У меня лопнула шина, я не успела доехать до отеля. Айрис Кано велела поискать матрасы там, ведь постояльцев у них в ближайшее время не будет. Вы ее знаете?

— Никогда не любил холод. Мне больше нравится Хило.

— То есть вы никогда не были на вулкане?

Все были на вулкане. Это было самое популярное место на острове. Да и как можно не хотеть посмотреть на действующий вулкан? Извержения случались нечасто, но любоваться неземными ландшафтами можно было круглый год.

— Нет.

Она заметила, что некоторые люди становятся рабами привычки и счастливы оставаться в своем маленьком уголке, где все дни похожи друг на друга. Другие же обретают счастье, лишь отправляясь на край земли в далекую страну. Лана считала, что в ней есть что-то и от первых, и от вторых. Бак был слишком занят работой, путешествовать им было некогда, и она слишком долго просидела на Оаху.

— Что ж, я рада, что вы наконец здесь. С нами. Обстоятельства, конечно, хуже не придумаешь. Но мы по крайней мере вместе, — сказала она.

Правда, некоторых с нами нет.

Моти присел на пенек.

— И где твой велосипед?

— Мне помогли двое солдат. Они пришли в магазин, а когда я упала, проезжали мимо. Сказали, что отвезут велосипед в лавку.

— Зачем здесь так много солдат? — спросил он.

— Похоже, в военном лагере Килауэа планируют обустроить какую-то штаб-квартиру. Войска на подходе.

Тут Коко, строившая башенку из деревянных плашек, спросила:

— А можно от них позвонить?

— Мы можем позвонить из лавки завтра. Мне нужно вернуться и забрать велосипед.

— А почему не сегодня?

— Миссис Кано сегодня закрылась пораньше.

Коко закусила губу и вернулась к игре.

— Они японцы? — спросил Моти.

— Большинство местных — японцы. Те, кто живет здесь круглый год.

Мари и Лана по очереди придерживали стойки, а Бенджи орудовал молотком. Никто не разговаривал, и у Ланы возникло ощущение, что Мари и Бенджи стесняются друг друга, как свойственно подросткам в их возрасте. Когда все вертикальные опоры были установлены, руки у Ланы горели от перенапряжения. А ведь еще оставалось прибить горизонтальные доски. Подкрадывалась темнота.

— Осталась одна коробка гвоздей, на всю стену не хватит, — сказал Бенджи и обыскал все вокруг, но больше гвоздей не нашел. Выглядел он совершенно выбившимся из сил.

Еще одна холодная ночь на жестком полу. Прекрасно! «Впрочем, ночлег в тюремной камере еще хуже», — подумала Лана.

— Вы с Мари подержите доски, а я буду прибивать; прибьем один ряд. Потом поужинаем.

Бенджи вздохнул.

— Спасибо.

Работать молотком Лана умела. У ее отца, который все строил сам, иной дочери быть не могло. Она помогала ему делать домик на дереве, пчелиные ульи, стеллажи для кузова пикапа, книжные полки и светильники из дерева — да много что еще.

Когда серый свет померк и наступила почти полная темнота, они забили последний гвоздь. Лана выпустила молоток из дрожащей руки. Руки, лицо и шея — все открытые участки тела — были облеплены опилками вперемешку с потом. Болела шишка на голове.

Она отошла в сторону, оглядела их работу и произнесла:

— Неплохо для любителей.

— Доски кривые, — заметила Коко и указала на верхние доски, явно напиленные неровно.

— Это добавляет шарма, не находите? — подмигнула Лана Моти.

— Лучшая стена во всем поселке, — сказал он.

— Полстены, — поправила его Лана.

Завтра ей предстояло в первую очередь найти гвозди.

Казарки взобрались на крыльцо после того, как весь день бродили по двору и спали под араукарией. Коко оказалась верна своему слову и берегла их от Юнги, время от времени напоминая ой, что уток трогать нельзя. Это наши друзья, Юнга. Но сейчас Юнга подобралась слишком близко к Тонику, и Джин набросился на собаку, хлопая крыльями и шипя, как разъяренная ведьма. Юнга поджала хвост и отошла в сторону.

— Кажется, Юнга ваша только лает, да не кусает, — сказал Моти.

— Она никогда не укусит, — обиделась Коко.

Мари объяснила:

— Это такая поговорка, Коко. Значит, что собака кажется грозной, а на самом деле нет.

— Да, Юнга — большой ребенок.

Вид у Юнги был очень необычный: один глаз голубой, другой — карий, и вокруг каждого глаза — черное пятнышко. Еще она, кажется, понимала, когда говорили о ней — вот как сейчас.

— Да, мы о тебе разговариваем, — сказала Лана и погладила костистую голову собаки.

Юнга потянулась к ней в надежде на ласку и чуть не опрокинула Лану. Та же задумалась, как они собираются кормить собаку, если им придется остаться на вулкане надолго, и ее без того безрадостное настроение ухудшилось совсем.

Огонь в очаге погас. И пока стена не будет достроена, разводить очаг по ночам нельзя. Температура понизилась, для холодного душа было слишком холодно, но Лана все равно предложила:

— Кто-то хочет сполоснуться?

— Ну нет, — ответила Мари.

Коко замотала головой:

— Я вообще не буду мыться, пока мы здесь.

Девочку можно было понять.

— Завтра посмотрим, что там за уличный душ. Мне кажется, вы передумаете, — сказала Лана.

Они приготовили спагетти с фрикадельками, которые Лана забрала из морозилки Вагнеров. Если кто-то заметит огонь на плите — что ж, так тому и быть. Не есть же ужин холодным.

Никто не был расположен к разговорам. После ужина включили радио в надежде услышать новости. Лана хотела уложить детей пораньше спать, уберечь их от тревожных вестей. Но был ли в этом смысл? Они бы все равно узнали, так или иначе.

…по данным Белого дома, число пострадавших при авианалете на Гавайях оценивается в три тысячи человек; погибших — полторы тысячи. Известно по меньшей мере об одном взорванном линкоре и истребителе. Приказ не выходить из дома и наполнить ванны водой для граждан по-прежнему в силе. Воду пить небезопасно. По последним сведениям, пятьдесят самолетов без опознавательных знаков направляются к Сан-Франциско. Жителям береговой линии следует готовиться к неизбежному вторжению…

Диктор продолжал вещать про комендантский час, запрет на включение электричества после темноты и продуктовые карточки, про бомбардировки Сингапура и Гонконга и попытку высадки в Малайе[31]. Похоже, японская армия перешла в полноценное наступление и готовилась захватить весь Тихоокеанский регион.

— Хватит с меня на сегодня, — наконец сказала Лана.

Еще одна ночь прошла без сна. Лана ворочалась и слушала доносившиеся с улицы странные звуки: писк, шаги, похрюкивание, скрежет. Девочки шмыгали носом, всхлипывали и шептались, а из соседней комнаты слышались храп и хриплое дыхание. От прошлой ночи эта отличалась лишь тем, что в какой-то момент в предутренние часы стало так холодно, что Лана перестала чувствовать пальцы ног. Казалось, несколько часов она пролежала, дрожа и пытаясь свернуться крошечным клубочком. Она даже захотела позвать Юнгу, чтобы согреться, но побоялась разбудить Коко и Мари.

С утра, толком не понимая, удалось ли ей поспать или нет, Лана выбралась из спальника, завернулась в него и вышла на крыльцо. Ее приветствовало бескрайнее небо, нежно-голубое и безоблачное. Она потерла глаза, убеждаясь, что эта идеальная картина ей не привиделась.

— Спасибо, — прошептала она.

Лана заварила кофе в кофейнике и села на крыльце в залитом солнцем уголке. Вокруг блистал невыносимо прекрасный новый мир; резко очерченные контуры деревьев зеленели на фоне неба. Казарки встали и гуляли по росистой траве, выискивая жуков; воздух полнился оглушительным щебетом танагр-медососов. Весь лес звучал как птичий симфонический оркестр. Она ждала, пока проснутся остальные, но в доме стояла тишина. Беспокоясь о Моти, она заглянула в его спальню. Заспанный Бенджи сидел на полу, а Моти лежал свернувшись калачиком.

— Как вы? В порядке? — прошептала она.

— Моти вчера никак не мог согреться. Пойду разведу огонь, — сказал Бенджи, встал и вышел из комнаты.

— Надо было меня позвать, — ответила Лана.

— Я сам заснул, а когда проснулся, увидел, что он весь дрожит, — объяснил Бенджи.

— Я думала, снег пойдет, — сказала Лана.

Она подошла, наклонилась к Моти и пощупала его лоб. Тот оказался горячим и влажным.

— Со мной все будет в порядке, — пробормотал Моти, повернулся и посмотрел на нее. Его губы цветом напоминали чернику, лицо побледнело.

Она накрыла его своим спальником.

— Я приготовлю вам чай, а когда разведем очаг, будете сидеть рядом с ним весь день. Это приказ.

— Не надо со мной возиться.

В коридоре послышался шум, и на пороге появились Коко и Мари в вязаных шапочках, шарфах и перчатках. Даже Юнге повязали шарф, и собаке это, кажется, не понравилось. Носы у девочек покраснели, щеки разрумянились — они будто явились с прогулки в Швейцарских Альпах.

— Доброе утро, юные леди, — сказала Лана.

В одной руке Коко держала свою сову, а в другой — маленькое порванное одеяльце. Ее большие голубые глаза покраснели.

— Я готова ехать домой, — слезливым голосом пролепетала она.

— Не обижайтесь, миссис Хичкок, но может, нам стоит вернуться? Мне никогда еще не было так холодно, — сказала Мари.

— Вы, наверно, в Германии никогда не были?

Девочки замотали головами. Но справедливости ради и Лана никогда так не мерзла на Гавайях, даже здесь, на вулкане. Термометра у них не было, но она бы не удивилась, узнав, что ночью было градуса три.

Коко выдохнула.

— Смотрите, у меня пар изо рта идет!

— Это теплое дыхание смешивается с холодным воздухом, — объяснила Лана.

— Я домой хочу! — Слезы заструились по щекам Коко; она повернулась и зарылась лицом в бок Мари, а маленькие пальчики схватились за свитер сестры.

Лана только-только сама поверила, что ее план сработает, а мир подкидывал ей новую задачку.

— Послушайте, давайте-ка сварим горячего какао, разведем очаг и тогда все обсудим. — Она потерла спину Моти с торчащими позвонками. — Моти, я принесу вам чай с медом — здешний мед целебный. И зайду, когда огонь разгорится.

На кухне она усадила девочек за стол.

— Понимаю, сейчас всем тяжело, но нам нужно убедиться, что с Моти все хорошо, и разжечь для него очаг. Он приболел. Мари, помоги Бенджи вытащить матрас из спальни. Положите его у камина. Я сварю какао. Закончим с этими делами, и я поеду звонить в Хило, — сказала она.

— Моти умрет? — спросила Коко.

— Почему ты вечно твердишь, что все умрут? — воскликнула Мари.

— Я слышала, как они вчера об этом говорили. И он уже похож на покойника.

Мари погрозила ей пальцем.

— Только вслух этого не говори.

Они вчера об этом говорили? Кто «они»?

— Мужчина и женщина спорили, пора ли его забирать. Женщина хотела, а мужчина все повторял, что еще рано, — сказала Коко, словно речь шла о чем-то совершенно обычном.

— Похоже, тебе приснился сон, — сказала Лана.

— Это был не сон!

Мари встала.

— Пойду за матрасом, — сказала она и оставила Лану с Коко наедине.

Отец рассказывал Лане об экстрасенсорных способностях. У него даже была любимая книга на эту тему — «Зов души»: в ней описывались все необъяснимые сверхъестественные феномены. Лану заинтриговало, что Коко слышала голоса.

— Ты всегда слышала то, что не слышат другие? — спросила она.

Коко пожала плечами. Она кусала губу, и на той уже образовалась ранка. Девочка снова была на грани слез и сидела уставившись на свои колени.

Лана встала и помешала теплое молоко на плите, решив не наседать на Коко.

— Я верю тебе, дорогая. Мне просто любопытно. Ведь у меня порой тоже бывают предчувствия. Но не такие сильные, как у тебя.

Смутный гул перед трагедией и воздух, внезапно меняющий цвет. Обо всем этом она рассказывала лишь Джеку, который верил, что человеческий разум — неизведанная территория. В детстве она любила тайком брать книги с отцовской полки, когда его не было дома, и читать о загадках Вселенной — умении читать мысли, памяти о прошлых жизнях, квантовой механике. Ее всегда это интересовало.

— Для меня в этом нет ничего необычного, — тихо ответила Коко.

— Не сомневаюсь, но поскольку не все могут видеть и слышать то, что видишь и слышишь ты, это необычно. Считай это даром, особым умением.

— Папа никогда мне не верил.

— Некоторые люди верят лишь в то, что видят своими глазами. Добавить тебе корицу в какао?

Она говорила с Коко, изображая из себя эксперта, но на самом деле сама во всем сомневалась. Однако, судя по всему, рядом с детьми взрослым ничего не оставалось, кроме как привести в порядок свои убеждения. Коко заслуживала того, чтобы чувствовать себя в безопасности. А Лана стремилась быть непредвзятой. Видит бог, Джек поступил бы именно так.

— Да, пожалуйста.

Лана опустила руку на ее маленькое плечико.

— Я тебе верю. Когда услышишь или увидишь что-нибудь, можешь сказать мне, договорились?

Коко кивнула.

Когда они переложили Моти на матрас и накрыли всеми одеялами, его губы приобрели нормальный цвет и он наконец перестал дрожать. Солнце взошло и светило в окно; в комнате немного потеплело. Наконец Моти сел, взял чашку и сделал несколько маленьких глотков горячего чая. Бенджи, кажется, испугался сильнее Моти, и, когда тот уснул, Лана вывела Бенджи на улицу.

— Давно он так хворает? — спросила она.

— Пару месяцев назад он начал резко худеть, а потом просыпаться в поту. А кашляет около полугода.

— К врачу ходили?

— Я пытался его уговорить, но он отказывается.

Ох уж эти мужчины со своим упрямством! А может, дело в возрасте. Или Моти просто принадлежал к тому типу людей, кто держится за свои убеждения, как разъяренный ребенок, вцепившийся в игрушку. Лана тоже была таким человеком. Почему так трудно просто уступить?

— Сегодня надо достроить стену, — сказала она.

— Я готов, миссис Хичкок.

— Ты очень на него похож, ты это знаешь? — Бенджи и впрямь был таким же скромным, трудолюбивым и надежным.

Бенджи утер слезу тыльной стороной ладони.

— Спасибо.