Алое небо над Гавайями

Лагерь

Дождь лил не переставая. В центре дороги образовались промоины; на месте рытвин потекли реки, а в ямах скопилась вода. Лана и Мари ехали на заднем сиденье, пытаясь сохранять спокойствие. Иногда Лана посматривала на запястья, проверяя, не в наручниках ли она. Но правда заключалась в том, что Уильямс с Франклином расследовали похищение детей. Их заботила безопасность девочек; они вовсе не стремились упечь в тюрьму какую-то завравшуюся домохозяйку.

Мари выглядела несчастной, и Лана ее прекрасно понимала. Если мистер Лондон заберет Мари одну, ее ждет ужасная участь. Хотя Лана не сомневалась, что Коко придет в себя и вернется. Не может же она прятаться вечно. Днем идея побега, может, и казалась удачной, но после наступления темноты прятаться в лесу уже не так весело. Лана знала по опыту.

Они прибыли в лагерь, и охранник у ворот взмахнул, велев им проезжать. Ворота были так густо обмотаны колючей проволокой, что хватило бы на пять загонов для лошадей. У Ланы волосы встали дыбом. Они припарковались у высокого каменного строения. Из трубы шел дым. Окружающие лужайки и поля утонули в дождевых потоках.

Уильямс протянул руку.

— Дайте свое удостоверение. И ждите здесь.

Он подошел к красной двери и скрылся внутри.

За каменным домом был забор, а за ним — бараки. Их патрулировали двое охранников в дождевиках и со штыками на плечах. Наскоро построенная колокольня высилась над двором; в ней сидел автоматчик. Лана вытянула голову, но не увидела в стороне бараков никаких признаков жизни, лишь нескольких промокших майн.

Вернулся промокший зевающий Уильямс. Он отвез их к большому деревянному зданию с круговой верандой. Чуть дальше находился кинотеатр; Лана вспомнила, как была там в последний раз. Горячий попкорн с маслом, шумные солдаты в выходной. Она вздрогнула.

Они вошли, и Уильямс велел Лане сесть на деревянную скамью, стоявшую лицом к окну. Мари села рядом.

— Девочка пойдет со мной, — приказал Уильямс Мари.

— Почему мы не можем остаться вместе? — спросила Лана.

— Не положено.

Лана сжала руку Мари.

— Делай, как он сказал.

Уильямс увел девочку, и они вместе скрылись за углом. Лана осталась ждать. Секретарша стучала на машинке, мужчины в военной форме сновали между кабинетами. Она натянула капюшон как можно ниже и сосредоточилась на разглядывании пыли в трещинах между половицами. Стало трудно дышать. Если бы она успела рассказать все Гранту по собственной воле… Теперь правда свалится на него неожиданно. Лана взмолилась, чтобы его не оказалось в лагере, чтобы именно сегодня он отправился высматривать подводные лодки или устанавливать ловушки для японских захватчиков.

«Возьми себя в руки», — велела она себе. Есть проблемы поважнее Гранта. На кону жизни людей. Да что там — жизнь всего человечества на кону. Мир изменился, и пора бы ей к этому привыкнуть.

Через некоторое время, когда все куда-то разошлись, Лана встала и выглянула в окно. Ей открылся вид на просвет между зданиями, где под широким карнизом ходили взад-вперед японцы. Они могли ходить лишь вдоль одной стены, не промокнув под дождем. Их лиц она не видела, но сгорбленные плечи и медленный шаг сказали ей все, что она хотела знать. Ей хотелось выйти, отдать кому-нибудь из них свой плащ, сказать пару ободряющих слов… но много ли от этого будет толку?

Через десять минут подошел молодой охранник и провел Лану в соседнее здание, где ее посадили в маленькую камеру. Охранник ничего ей не сказал, а когда пошел к двери, она поняла, что не может выносить его молчание.

— Что происходит? — спросила она.

— Простите, мэм. Мне нельзя говорить с арестантами.

— Но я приехала, чтобы прояснить недоразумение.

Он захлопнул дверь у нее перед носом. Камера была маленькая, восемь на десять шагов. В углу стояли койка со сложенным армейским одеялом, маленький стол и два стула, а в стене имелось зарешеченное окошко. Другая дверь вела в туалет размером с чулан. Окно выходило на заросшее травой поле и забор с колючей проволокой. Что, черт возьми, происходит? Неужели Уильямс ей солгал, чтобы без лишнего сопротивления посадить ее за решетку?

Лана села на стул, потом походила по комнате, сосчитала половицы и, наконец, когда прошло, должно быть, несколько часов, легла на койку. Она подумала о Коко: где та сейчас? В тайной комнате с Моти и Бенджи? В конюшне с лошадьми? А Юнга? Бедная, она, наверное, волнуется и не знает, что делать без своих хозяев.

Лана встала и забарабанила в дверь.

— Кто-нибудь! Пожалуйста, скажите, что происходит! — крикнула она, прислонившись щекой к прохладному дереву.

Но никто не ответил. Небо было затянуто тучами, и определить время дня было невозможно. Минуты тянулись, как часы, и в голове Ланы выстраивались различные сценарии. Вагнеров привезли на Оаху — в этом сомнений не было. Ее арестовали за похищение, и суда, видимо, не будет. У мистера Лондона в лагере, видимо, были знакомые; он потянул за ниточки, чтобы Лану оставили за решеткой, а сам забрал девочек и уехал. Ей было страшно думать о том, что Лондон теперь управлял всеми делами Вагнеров и в его распоряжении был их дом, а точнее, дома — ведь дом Джека тоже принадлежал Вагнерам; их бизнес, дочери и, соответственно, Юнга и даже казарки. Лана наконец поняла, что ему были нужны не только девочки.

Когда небо потемнело, пришел другой охранник и принес теплый сок и тарелку с консервированной ветчиной, рисом и размокшим шпинатом.

— Сэр, прошу, объясните, почему меня до сих пор удерживают здесь? Мистер Уильямс привез меня сюда, чтобы поговорить с Вагнерами. Они здесь? И где Мари — девушка, которая приехала со мной? Вы знаете, куда ее увели? — выпалила она.

На вид солдату было едва ли больше лет, чем Мари.

— Нет, мэм.

Этот солдат показался ей более лояльным, и она решила попытаться разговорить его, но вдруг услышала шаги в коридоре. Воздух загудел, точно кто-то впустил в здание рой москитов. Лана поняла, что это значит. И не ошиблась: секундой позже в камеру вошел Грант.

— Что происходит? — очень строго и официально спросил он. — Миссис Хичкок, почему вы здесь?

Ее покоробил его официальный тон. Не суди его сгоряча. Но этот Грант показался ей чужим.

— Меня обвинили в похищении…

— Я знаю, в чем вас обвинили. Значит, девочки — дочери Вагнеров, а не ваши?

Лане хотелось выгнать охранника, но тот словно к полу прирос.

— Да, но я никого не похищала. Я привезла их сюда, чтобы спасти. Вагнеры — соседи моего отца, их увезли…

— Я в курсе. Но вы все это время лгали и говорили, что это ваши родные дочери. Почему не сказали правду?

Лана ощутила необходимость оправдать свои действия.

— Я не думала, что между нами произойдет то, что произошло, и я боялась. Наши острова подверглись нападению, но мужчина, которого назначили ответственным за девочек, — негодяй. Девочки его ненавидят. Я поступила инстинктивно. Пыталась их защитить.

Лана вспомнила тепло от прикосновения Гранта, его улыбку и пристальный взгляд. До этого самого момента он проявлял к ней лишь доброту, услужливость и интерес. Теперь он выглядел совсем иначе.

— Я помогал вам, а вы не нашли в себе порядочность рассказать мне правду.

— Я хотела рассказать сегодня. Клянусь!

Грант покачал головой и попятился, а у двери повернулся и пристально посмотрел ей в глаза.

— Скажу лишь одно: узнав, что человек мне лжет, я мгновенно теряю к нему интерес. Уж кто-кто, а вы должны были это знать.

Неужели он вот так, одной фразой, воздвигнет между ними стену?

— Погоди, — взмолилась она. — Что со мной будет?

— Это уже зависит не от меня, — бесстрастно ответил он и вышел из камеры.

Оставшись одна, Лана бросилась на койку лицом вниз. Она хотела ему сказать, и сказала бы, если бы Коко их не прервала. Вместе с тем она понимала, что трудный разговор нельзя было оттягивать, ведь бывает, что «поздно» из поговорки «лучше поздно, чем никогда» наступает слишком поздно. Но все мы ошибаемся… и ошибки надо прощать. Что до лжи, она лгала ради безопасности девочек, и разве можно ее в этом винить? Если Грант этого не поймет, не очень-то он ей и нужен.

К горлу подкатил комок, и вскоре она заплакала, свернувшись клубочком на кровати. Подушка промокла от слез, как и ее руки и волосы.

Когда солнце ушло за горизонт, Лана села в темноте, дрожа от холода. Даже в тюрьме действовал запрет на включение электричества после темноты. Но хуже всего — она не знала, где были девочки. Сдалась ли Коко властям или все еще прячется? Рассердился ли мистер Вагнер, что она забрала девочек на вулкан без его разрешения, ведь она всего лишь женщина, и не велел ли отправить их домой с Дачем Лондоном? Ее пробрала дрожь.

Она слушала шаги в коридоре, надеялась и молилась, что Грант передумает. Ей хотелось сказать ему, что Коко убежала, воззвать к его человечности. Пусть он не хочет иметь с ней ничего общего, девочкам-то он захочет помочь, разве нет? Дождь снова забарабанил по жестяной крыше, и Лане показалось, что она слышит голоса. Она подбежала к двери и застучала в нее кулаками. Никто не ответил.

Она стала представлять худшие варианты развития событий. Если она останется в тюрьме, кто будет ухаживать за лошадьми? Смогут ли Моти и Бенджи и дальше прятаться в доме? Смогут ли позаботиться друг о друге без ее помощи? А казарки? Мысли никак не хотели успокаиваться, и она почувствовала себя совершенно несчастной.

Дождь за окном падал на траву, и она попыталась сосредоточиться на этих звуках. В какой-то момент забылась холодным беспокойным сном и проснулась в панике и растерянности, а потом вспомнила, где находится. В безмолвной ночи подумала о первой ночи в доме на вулкане. Как одиноко ей было тогда, хотя рядом было полно людей. Тогда и девочки, и Бенджи были для нее чужими. А теперь стали семьей.

Она заснула и резко проснулась уже утром. Кто-то стоял за дверью и поворачивал ключ в замке. Пожалуйста, пусть это будет Грант! Вошел мужчина. В тусклом утреннем свете она, кажется, узнала Уильямса. Тот включил свет, и у нее заболели глаза. Он был в помятом костюме, волосы взъерошены, и пахло от него несвежим хлебом. А может, так пахло у нее изо рта. Никто не позаботился и не принес ей зубную щетку.

— Миссис Хичкок, простите, что вам пришлось ждать. Вагнеры вчера уехали в Хило на слушание, а я вчера, видимо, подхватил какой-то вирус и уснул. Не знаете, что за вирус? — спросил он нарочито медленно.

— Откуда мне знать?

Он потер подбородок.

— Просто размышляю вслух.

Она не обратила на него внимания.

— Где девочки?

— Младшая пришла вчера уже после темноты — тревожилась за собаку и сестру. Франклин привез ее сюда.

Лана судорожно сглотнула.

— Значит, они вместе? Здесь, в лагере?

Он кивнул, и тут она поняла, что костюм на нем тот же, что и вчера.

— И собака здесь. Девчонка закатила истерику — мол, как собака будет ночевать без нее.

Лана не сомневалась.

— Девчонку зовут Коко, — сказала она.

— Как бы то ни было, пройдемте со мной, пожалуйста.

— А мистер Лондон?

— Он ночевал в вашем доме. Надеюсь, вы не против. На случай, если сегодня ему придется везти девочек в Хило. Пойдемте.

На случай. Лана ухватилась за эти слова, как за соломинку. Значит, они еще ничего не решили, слава богу. Уильямс вышел в коридор, а она зашла в туалет, сполоснула лицо и рот. За ночь она постарела лет на пять. Он вывел ее на улицу, и они направились к большому каменному зданию — тому, где она уже побывала вчера. Внутри их уже ждал Франклин и читал газету. Рядом с ним в пепельнице тлела сигарета. Выглядел он еще хуже Уильямса.

— Девочки уже видели родителей? — спросила Лана.

— С девочками все в порядке. И нет, они не видели родителей. В лагере запрещены посещения. Мы вам уже говорили, — сказал он.

Своих детей у него явно не было. Лана чувствовала опустошенность и бессилие и готова была в любой момент расплакаться. Через несколько минут вошли вооруженные охранники, ведущие двух заключенных. Лана взглянула на них и онемела. Это была совсем не та Ингрид Вагнер, которую она в последний раз видела две недели назад. Светлые волосы посерели. Глаза запали. Кожа покрылась красными пятнами. Их взгляды встретились. Лана еле сдерживала рыдания.

— Лана, это вы? — прошептала Ингрид.

Лана подскочила и бросилась ей навстречу, но охрана перегородила ей путь винтовкой.

— Не трогайте ее!

Фред плелся следом. Случись Лане встретить его на улице, она ни за что бы его не узнала. Он две недели не брился, волосы торчали в разные стороны, а на лице застыло выражение безнадежности. Уильямс велел им сесть. В центре комнаты стоял столик для игры в карты. Охранники встали у двери, а остальные сели.

Франклин открыл конверт из коричневой бумаги.

— Перейду сразу к делу. Вагнеры передали мистеру Дачу Лондону временную опеку над дочерьми. Мистер Лондон сообщил об их похищении, и вчера мы обнаружили их в доме недалеко от двадцать девятой мили с миссис Хичкок. Что скажут об этом сами Вагнеры?

— С детьми все в порядке? — спросила Ингрид Лану.

— Они скучают, но с ними все хорошо. У вас чудесные девочки. И Юнга с нами.

Фред Вагнер провел ладонью по сальным волосам.

— Когда нас уводили, нас заставили подписать документы, но не разрешили их прочесть. Я понятия не имел, что там. Решил, что мистер Лондон сможет пару дней присмотреть за моим домом, детьми и предприятием.

— Судя по результатам вчерашнего слушания, вас освободят нескоро. Нам вот что нужно знать: получала ли миссис Хичкок от вас добро, чтобы увезти девочек, или мы имеем дело с похищением?

— Это была моя идея, — сказала миссис Вагнер.

Фред старался не смотреть на Лану.

— Я бы не назвал это похищением. Но я говорил ей, что мистер Лондон временно за все в ответе.

— А откуда вы друг друга знаете? — спросил Уильямс.

— Они жили по соседству с моим отцом.

Франклин просмотрел бумаги.

Ингрид добавила:

— Отец Ланы недавно умер, и она приехала в Хило за день до бомбардировки. Он был нашим ближайшим соседом, и, когда ваши друзья увезли нас, она находилась у нас дома.

— А отец ваш — Джек Сполдинг, верно? — спросил Уильямс.

— Да.

Лана ждала, что он добавит что-то про Джека, но он продолжил расспрашивать ее о другом.

— Миссис Хичкок, а почему вы не сказали мистеру Лондону, что планируете отвезти девочек на вулкан? И зачем пытались выдать их за своих дочерей?

Лану уже сердила эта огромная неразбериха.

— Потому что этот человек не годится в опекуны. Не обижайтесь, Фред, но обе девочки страшно его боятся. Они мне сами это сказали, и я поняла, что нельзя оставлять их под его опекой. Да и в Хило находиться было небезопасно.

— А почему никому ничего не сказали? — спросил Уильямс.

— А кому мне было рассказывать? Агенты, что увезли Вагнеров, сказали, что допросят их, а не упекут за решетку на неопределенный срок. Весь мир перевернулся в одночасье. Девочки со мной в безопасности, о них хорошо заботятся, и я считаю, что поступила правильно.

Франклин затянулся сигаретой и выпустил из носа дым.

— Меня-то, на самом деле, интересует вот что: Вагнеры будут выдвигать обвинение в похищении детей? И если нет, с кем они хотели бы их оставить?

Ингрид и Фред ответили одновременно:

— С миссис Хичкок, — сказала первая.

— С мистером Лондоном, — ответил Фред.

Лана решила стоять на своем.

— Не знаю, рассказали ли вам об этом, но Коко вчера убежала, узнав, что мистер Лондон приехал их забрать. Сейчас они с Мари в безопасности, но разве это не яркое свидетельство того, как на самом деле обстоят дела? Девочкам хорошо со мной, а переезд сейчас станет большим потрясением для их психики. С нами Юнга, даже утки, есть у нас и лошади.

— Коко обожает лошадей, — пробормотала Ингрид.

Но Фред все еще сомневался.

— А если начнется вторжение, миссис Хичкок? Вы готовы биться с японскими солдатами, чтобы уберечь моих девочек?

— Мой отец построил убежище на вулкане, в глуши. У нас есть бомбоубежище, ружья и все необходимое. Не говоря об усилении войск, которые со дня на день должны прибыть сюда, в лагерь, а это буквально в километре от нашего дома.

— Не стоит доверять женщине с оружием в руках, — нервно процедил Фред.

— В соревновании по стрельбе мистер Лондон меня не победит, поверьте! — отвечала Лана.

На самом деле она ни разу в жизни не держала в руках оружие.

Тут Ингрид удивила Лану, вмешавшись в разговор:

— Я настаиваю. Девочки не должны уехать с Дачем. Сейчас им больше нужна женщина рядом, а не мужчина, и если Дач им не нравится, к чему их заставлять?

Лане хотелось потянуться и обнять Ингрид. Боль разлуки с детьми, должно быть, была сокрушительной для этой женщины, как и незнание, где они и все ли с ними в порядке.

Уильямсу, кажется, было все равно, кому достанутся девочки; ему просто хотелось поскорее закрыть дело.

— Вагнерам придется подписать новые документы об опеке.

Лана заметила, что он обращался к ним в третьем лице, словно их рядом не было. «Имейте совесть», — хотелось сказать ей.

Руки Ингрид на столе дрожали.

— Я беспокоюсь за Коко. Как все происходящее на нее влияет? Мы можем увидеться с детьми?

— В лагере посещения запрещены.

От такой несправедливости Лана закипела:

— Странно, почему вы все называете это место лагерем? Называйте вещи своими именами — это тюрьма. Военная тюрьма Килауэа. Так не останется недомолвок, — сказала она и сложила руки на груди.

В комнате стало так тихо, что слышно было, как падает пепел с сигареты. Секунду все молчали, а затем Уильямс и Франклин заговорили одновременно:

— Это не тюрьма, а камеры предварительного заключения.

— Здесь ждут суда, и к арестантам относятся гуманно.

— Мы делаем все необходимое для обеспечения безопасности страны.

— В войну действуют другие законы.

— Они могут хотя бы написать детям письмо? Это же не запрещено? — обратилась Лана к Уильямсу.

— Как правило, нацистам не делают поблажек, но поскольку речь о детях, я сделаю исключение. Напишите короткое письмо, и не пишите на немецком.

У Уильямса слипались веки, и у Ланы возникло ощущение, что ему хочется поскорее покончить с этим делом. Он оторвал половину бланка и протянул Ингрид. Рука у той дрожала, как у девяностолетней старухи.

Уильямс достал стопку документов на подпись. Забрал у Ингрид записку, прочитал ее и отдал Лане. Лана же, не в силах себя остановить, потянулась и взяла Ингрид за руку. Ее рука была холодной, как снег.

— С вами хорошо обращаются?

Она сжала ее руку, и Ингрид ответила тем же.

— Я попрошу детей писать вам письма и буду приносить их сюда. Можно же передавать письма? — спросила Лана Уильямса.

— Если они на английском, можно. Все письма подвергаются цензуре.

— Это не проблема, ведь речь о письмах девочек восьми и тринадцати лет.

Охранники увели Вагнеров, и Уильямс проводил Лану к скамейке, где она сидела вчера. Теперь на ней сидел Дач Лондон. Увидев их, он встал.

— Ну что? — спросил он.

Уильямса, кажется, все это уже порядком раздражало.

— Девочки останутся с миссис Хичкок. Вы зря потратили наше время. Возвращайтесь в Хило, мистер Лондон.

Дач оскорбился:

— У меня есть долг, мистер Уильямс! Я думал, вы меня поймете.

— Дело закрыто, — отрезал Уильямс.

Дач несколько раз раскрыл и закрыл рот, потом повернулся и приготовился уходить, но прежде Лана очаровательно ему улыбнулась.

— Прощайте, мистер Лондон, — сказала она.

Уильямс пошел провожать Дача, велев Лане ждать на скамейке. Лане хотелось никогда больше не встречаться с мистером Лондоном, но она волновалась, как он поступит с недвижимостью Вагнеров и их магазином. Она не сомневалась, что он принадлежал к тому типу людей, кто наживается на чужом несчастье.

Ночью непогода утихла, хотя по небу до сих пор плыли дождевые облака. В коридоре хлопнула дверь, послышались голоса, а следом — клацанье собачьих когтей по половицам.

— Тетя Лана! — воскликнула Коко, увидев Лану, бросилась к ней по коридору и прижалась к ней своим маленьким тельцем. Она крепко обняла ее. Волосы Коко пахли сигаретным дымом и мокрой собакой. Лана встала и притянула к себе Мари и Юнгу.

— Пойдем. Мы уходим, — сказала она.

Никогда еще Лана так не радовалась возвращению домой. Меньше чем за две недели Хале Ману из убежища в глуши превратился для нее в настоящий дом. Война исказила ее восприятие времени. Приехав, они сразу бросились к двери в тайную комнату.

Лана открыла дверь и крикнула в погреб:

— Можно выходить!

Бенджи и Моти вскоре вышли наружу, щурясь от яркого света.

— Долгий это был день. Но Бенджи ночью вышел, принес нам воды, ягод и меда. Мой мальчик не пропадет, — сказал Моти.

Лана рассказала обо всем, что с ней случилось.

— Просто возмутительно, что они оставили Дача Лондона здесь ночевать! Надо постирать постельное белье.

— Судя по всему, он вырубился на полу перед камином, и Франклин просто не смог его добудиться, — сказал Моти.

— А вы откуда знаете? — спросила Лана.

— Подслушивали через дверь.

Коко подтвердила:

— Когда я вернулась за Юнгой, он крепко спал. И хрюкал во сне, как семейство диких кабанов, выкапывающих корешки.

Бенджи развел огнь в камине, и все собрались за столом с чашками горячего отвара листьев мамаки[51] и чая с медом.

Лана достала из кармана письмо.

— Письмо от вашей мамы. Она велела передать вам, что с ними хорошо обращаются и кормят тоже хорошо. Ваши мама с папой очень вас любят. Ей пришлось писать это в спешке и при всех, учтите.

Мари взяла письмо и прочитала его вслух:

Когда она дочитала, за столом не осталось никого, кто бы не прослезился. В словах «надеемся скоро к вам вернуться» сквозил намек на неопределенность положения Вагнеров. Никто не знал, когда их отпустят, но раз после слушания их все еще удерживали под арестом, это не сулило ничего хорошего. И сколько можно рассказывать девочкам, а о чем лучше умолчать? Лана не была специалистом в воспитании, но ей казалось, что лучше говорить им только правду, особенно после того, что ей только что пришлось пережить.

Она обняла девочек.

— Послушайте, никто не говорит, когда ваших родителей отпустят, и я надеюсь, что скоро, но, если этого не произойдет, знайте: вы сможете остаться со мной, сколько потребуется. Я никуда не денусь.

Юнга, видимо, решила, что ее обделили, всем весом привалилась к ним и зарычала. Все заплакали.