Алое небо над Гавайями

Свидание

Лара соврала, что им с майором Бейли надо обсудить, что они будут делать с лошадьми, когда сгонят их на огороженный луг. В стойле уже поставили для них корыто с водой, но нужно было позаботиться и о корме. И все же, когда она вышла из ванной в красном свитере и с красной помадой на губах, Мари зашептала что-то на ухо Бенджи.

— Что? — выпалила Лана, внезапно смутившись.

— Ничего, — хихикнула Мари.

Из кухни вышла Коко, мельком взглянула на Лану и произнесла:

— Ты влюбилась в майора Бейли, да? Целоваться будете?

Лана расхохоталась.

— Майор Бейли очень мил, спору нет, но нет, Коко, мы не будем целоваться. Будем говорить о делах. А вы ведите себя хорошо в мое отсутствие, и Коко, пожалуйста, сиди дома и никуда не убегай.

Она снова чувствовала себя шестнадцатилетней девчонкой и поспешила выйти из дома, пока кто-нибудь еще не начал задавать вопросы. Мотор пикапа поворчал и ожил. Прохладная кожа сидений напомнила ей, как быстро здесь холодает после захода солнца. По пути на встречу в ее животе порхали бабочки, летучие мыши и, кажется, даже вороны, и несколько раз она даже думала повернуть обратно. Но всякий раз вспоминала выражение лица Гранта, когда она сказала «да», и продолжала путь.

В семнадцать часов две минуты она припарковалась на обочине под большой тсугой. Грант еще не приехал; она вышла из машины и начала нервно шагать взад-вперед. Не слишком ли она вырядилась? Что, если он станет задавать слишком много вопросов? Планирует ли он ее целовать? Не слишком ли яркая помада? Они же не в Гонолулу. Ну хоть денек выдался погожий: птицы пели, на небе не было ни облачка.

Когда он подъехал, она забыла обо всех своих сомнениях. Она не успела потянуться к двери: Грант выскочил из машины, обошел ее кругом и открыл ей дверь. Они сели в машину, он посмотрел на нее и сказал:

— Ваши губы и свитер такого же цвета, как эти красные цветы, что тут везде растут.

Слишком яркая помада.

От волнения язык стал неповоротливым, но она все же произнесла:

— Охиа лехуа. Так они называются.

— Точно. Я забываю гавайские слова ровно через две минуты после того, как выучу, — сказал он.

— Это нормально. Вы научитесь, — успокоила его она и подумала, надолго ли его отправили служить на Гавайи.

Они тронулись с места, проехали блокпост и оказались на территории национального парка. Несколько раз они заговаривали одновременно:

— Как прошел…

— Мы ходили…

— Знаете…

— А вы слышали…

— Сегодня они…

Наконец Лана сдалась и стала просто смотреть в окно. Они проехали отель «Вулкан» и спустились по дороге, идущей по кромке кратера сквозь густой тропический лес. Лану подмывало спросить, куда они едут, но она решила потерпеть и увидеть своими глазами. Через несколько минут Грант остановился у начала панорамной тропы Уолдрон-Ледж.

— Приехали, — сказал он.

Они подошли к краю уступа. С этой высокой точки примерно в полутора километрах от отеля «Вулкан» открывался вид на всю котловину, конус Пуу-Пуаи по левую руку и Мауна-Лоа по правую. От зияющей бездны их отделял каменный парапет. На том самом месте, где они стояли, в 1913 году сошел сильный оползень. Обрыв служил напоминанием о том, как опасна жизнь на краю вулкана.

— Дух захватывает, правда? — спросил он.

Лана залюбовалась панорамой.

— Это одно из моих любимых мест на вулкане. Как вы угадали?

Он притворился обиженным.

— Ну вот, а я хотел удивить вас и отвезти туда, где вы еще не были.

— На вулкане вы вряд ли найдете такое место.

— Бросаете мне вызов?

Она улыбнулась.

— Просто констатирую факт. Но признаюсь, без туристов тут все совсем по-другому. Мы словно одни на этой горе.

— Жаль, что это не так.

Они постояли на обрыве несколько минут, подставив лица легкому ветерку, дувшему со стороны утеса. Здесь, на лоне природы, легко было забыть о том, что привело их сюда.

Грант ласково коснулся ее плеча, и по телу прокатилась волна жáра.

— Стойте здесь. Я сейчас вернусь.

Он пришел и принес коробку армейского пайка и одеяло.

— Не хотите прогуляться? — с улыбкой спросил он.

После вчерашней верховой прогулки и утреннего похода она бы с радостью просто посидела и порисовала. Но все же ответила:

— Почему нет?

Грант свернул в заросли; узкая тропинка, проложенная дикими свиньями, вела на край утеса.

— С тропы не сворачивайте, — предупредил он.

— За меня не волнуйтесь. Я эти правила усвоила еще девчонкой. И здесь, на вулкане, их действительно стоит соблюдать.

Ветки пукиаве[44] цеплялись за ее юбку. Грант шел уверенно, и ей пришлось поднажать, чтобы за ним угнаться. Для новичка он хорошо знал окрестности. Через несколько минут они вышли на маленькую заросшую травой поляну.

Он встал на колени и убрал палки.

— Еще до войны я часто ездил по этой тропе. На лучших панорамных точках всегда было полно людей, и однажды я решил найти свое место, где никого нет.

— А с отцом здесь ходили?

— Нет. Он был слишком занят строительством, но рассказывал о своих любимых местах.

— Мы же были знакомы с Джаггарами, знаете? Томас был здесь главным вулканололгом, когда я была маленькая. Его жена Изабель знала этот парк вдоль и поперек, и пока Томас с Джеком возились с сейсмографами и термометрами для измерения температуры лавы, она водила нас, детей, в экспедиции. Мы искали оливин, волосы Пеле и делали наброски.

— Похоже на идиллию.

— Тогда я этого не понимала, но теперь понимаю.

— Значит, вы росли здесь с самими Джаггарами… Неудивительно, что вы так много знаете о вулкане.

— В мире нет другого такого специалиста-вулканолога, как Томас.

Грант расстелил одеяло, и они сели. Лана держалась от него на приличном расстоянии. Он достал из коробки две банки пива «Примо», банку сардин и пачку соленых крекеров.

— Контрабанда, — с виноватой улыбкой проговорил он. — Вы же сардины любите? Не знал, чем вас угостить. Выбор был невелик.

Лана ненавидела сардины, но была тронута, что он собрал провизию для пикника.

— Обожаю сардины.

Он размазал мягкую маслянистую рыбу по крекерам.

— Хотите знать, зачем я на самом деле вас пригласил? — спросил он.

— Конечно, расскажите.

Он заговорил тихо, будто их подслушивали.

— Вы на днях сказали, что любите птиц, и я вспомнил это место. Хотите верьте, хотите нет, но прямо под нами на утесе гнездо фаэтонов. По крайней мере, несколько недель назад оно там было, и они летают на уровне глаз. Это надо видеть.

Он не просто запомнил, что она любит птиц, — он пригласил ее на свидание в место гнездования редкой птицы. Ей захотелось расцеловать его за это.

— Это правда?

— Сейчас увидите.

Он высматривал птиц на горизонте, а она украдкой разглядывала его профиль. Квадратная челюсть, маленькая ямочка на подбородке, загорелая оливковая кожа… Он был гаоле, но очень загорелым гаоле, не то что некоторые белые с материка, которые через пять минут на солнце становились красными, как раки.

Он повернулся и заметил, что она на него смотрит.

— Остров совсем не похож на Вайоминг, но в некоторых местах очень напоминает мои родные края. Широкие просторы, суровая природа. Эти места не для слабых духом.

Он был прав.

— Это нетипичные Гавайи, вы правы. Сюда притягивает людей твердых характером и независимых. Таких, как Джаггар, дядя Тео и мой отец. Не говоря уже о японских фермерах.

Грант глотнул пива.

— С этими японцами мы столкнулись с настоящей проблемой.

Лана напряглась.

— Почему вы так говорите?

— Они в десять раз превосходят нас числом, и я не знаю, кому из них можно доверять, а кому нет.

— А вам удалось доказать, что среди них есть японские шпионы? — спросила она.

— Я не могу вам ответить.

Шея у нее запылала, но как ей ни хотелось закончить этот разговор, ей также хотелось увидеть фаэтонов и хорошо провести время с Грантом.

— Скажу одно: постарайтесь видеть в них людей, а не коллективного врага. Мои знакомые японцы — добрейшие, трудолюбивые и честнейшие люди.

Грант откусил кусочек крекера, и масло капнуло ему на подбородок. Он прожевал сардину. Задумался. Проглотил кусок.

— Вы сказали «скажу одно», а сказали две вещи, — наконец произнес он с улыбкой.

— Это касается и немецких иммигрантов, — добавила она.

— А это уже три.

Но она не могла остановиться.

— Пообещайте, что хотя бы попробуете. Поговорите с ними. Выслушайте их. Ради меня.

Он повернулся к ней.

— Ради вас я сделаю что угодно.

Слова подняли бурю в ее сердце. Что за человек так говорит? Никто из ее прежних мужчин не говорил ей такие слова. Хотя их было всего двое: Алика и Бак. Алика был «до», а Бак «после». Всю свою жизнь она делила на «до» и «после».

— Мне очень приятно это слышать, — сказала она и вдруг усиленно принялась изучать подол своей юбки.

— Не двигайтесь, — сказал он.

— Что?

— К нам летит птица.

Лана медленно подняла голову. Всего метрах в семи впереди в воздушном потоке покачивался коаэкеа — фаэтон, белый с черными полосами на крыльях и длинными белыми хвостовыми перьями. Ей захотелось вытянуть руку и потрогать эти мягкие перья. Птица парила на фоне неба цвета мандаринов.

Мир сузился, и остался лишь этот момент во времени. Когда волшебство разрушилось и птица нырнула вниз, скрывшись из виду, Лана подумала о Моти и о том, что он говорил. Жизнь — всего лишь череда моментов, которые нанизываются друг на друга, как бусины на нитку, и один не важнее другого. Ей еще предстояло осмыслить эту философию, ведь текущий момент казался очень важным.

Из вежливости она откусила кусочек крекера с сардиной и запила пивом. С усилием подавила рвотный рефлекс.

— А вы знали, что их считают морскими птицами?

— Фаэтонов?

Она кивнула.

— Они способны летать на очень дальние расстояния, а еще они — превосходные рыбаки. У них перепончатые лапы и водоотталкивающие перья.

— Вы так много знаете! Когда война закончится, вам надо стать экскурсоводом. Можете продолжить дело отца, — сказал он.

— Да кто же знает, когда она закончится? Возможно, через много лет, а может, никогда. И что будет, если Германия с союзниками победят?

— Новой атаки не было, и, по-моему, это хороший знак. Вся армия США в высокой боевой готовности; сложно будет реализовать второй Пёрл-Харбор. Победа будет за нами.

Он говорил так уверенно, что она успокоилась.

— Я молюсь целыми днями, — призналась она.

— Я тоже. — Грант наклонился к ней и почти коснулся ее плечом.

Так они сидели некоторое время и слушали крики фаэтона, подставив лица теплому ветру, дувшему со дна кратера и колыхавшему ветви деревьев. Грант расспросил Лану о детстве, и она с радостью поделилась воспоминаниями о Хило и береге залива, водопадах, рыбалке и занятиях гавайскими танцами, об отце и его безумных идеях, которым не было конца.

Наконец она отважилась спросить:

— Отец рассказывал, что с нами случилось?

Он взял камень и кинул его с утеса.

— Рассказывал.

— Он все рассказал?

— Достаточно. Он признавал, что совершил самую большую ошибку в своей жизни, отослав вас прочь, но он так боялся вас потерять, как потерял вашу мать, что утратил способность рационально мыслить. А потом все равно вас потерял.

Джек говорил ей то же самое, но Лана его не слушала. Предательство и всепоглощающее горе уничтожили ее. Все эти годы она думала о прощении, но ей становилось дурно, когда кто-то упоминал это слово. Потеряйте нерожденного ребенка и потом поговорите со мной о прощении.

— Вы считаете меня ужасным человеком? — спросила она.

— Думаете, я сидел бы здесь с вами, если бы считал вас ужасным человеком?

— Пожалуй, не сидели бы. Я просто жалею, что не успела увидеться с ним перед смертью и сказать, что люблю его. Он сильно ранил меня, и я была слишком упрямой и не хотела прощать, но я была готова передумать. Я хотела наладить отношения, просто не знала как.

Грант протянул руку и взял ее за запястье.

— Он это знал.

Лана взглянула на него.

— Почему вы так говорите?

— Джек был очень восприимчивым человеком. Он оставил вас в покое, потому что знал: это всего лишь вопрос времени. Связь, существовавшую между вами, разорвать было невозможно.

— Теперь мне не дает покоя мысль, что все это время я винила во всем его, но ведь это я забеременела, я заварила эту кашу. А он просто отреагировал. Виновата была я.

Грант провел большим пальцем по ее предплечью.

— Можно весь день спорить, кто виноват, но в конечном итоге просто жизнь так повернулась. В жизни нам не выдают инструкции, как справляться с трудностями, — мы просто живем, как умеем.

— Вы будто бы по опыту все знаете, — сказала она.

— И на мою долю выпало бед. Мой старик ушел из семьи, когда мне было шесть, и я все детство на него злился. Мама растила нас с братом Лу в захолустье, мы питались кукурузой и жареными белками. А она — воздухом и самогоном. Мы рано научились сами о себе заботиться. — Он пожал плечами.

На душе у нее заскреблись кошки.

— Боже, как я бестактна! Я так ушла в свои беды, что даже не расспросила вас о вашем прошлом! Простите.

— Я не хотел вам рассказывать, чтобы вы меня не жалели. Просто заметил, что никто не застрахован от бед, — сказал он.

Некоторое время они сидели молча, обдумывая сказанное.

— А женщины в вашей жизни были? Вы были женаты? — отважилась спросить она. Она должна была знать.

— Почти женился, но ничего не вышло. Несколько лет назад у меня была невеста, но потом я узнал, что она лгала мне и встречалась с другим ковбоем за моей спиной. Я умыл руки и больше не оглядывался. Так что и я обжигался. — Он пожал плечами.

Лане захотелось умереть от стыда. Ведь она тоже его обманывала, а теперь еще узнала, что у него была женщина, не ценившая такого прекрасного мужчину.

— Мне очень жаль, — тихо произнесла она.

— Что ни делается, все к лучшему. — Он пожал плечами.

С востока наползли низкие облака. Грант приподнялся на одеяле.

— Здесь туман быстро сгущается. Надо ехать, пока еще что-то видно.

Он протянул руку. Лана взяла его за руку, и он подтянул ее наверх, словно она весила не больше птички. От рывка она ударилась лбом о его ключицу. И не успела отстраниться, как он взял ее за плечи. Они замерли, глядя друг другу в глаза. Грант наклонился и поцеловал ее. Она сначала сжалась, напряглась; он отстранился и посмотрел ей в глаза. Удовлетворившись увиденным, придвинулся снова.

Грант обладал собственной гравитацией и притягивал ее к себе, как полная луна. Ей пришлось встать на цыпочки, и он наклонился к ней с закрытыми глазами. Она почувствовала пряжку его ремня, тепло его кожи под рубашкой. Сразу поняла, что все, кто прежде ее целовал, делали это неправильно. От него пахло мятой, и ей захотелось еще.

В местах, где он ее касался, кожа вспыхивала. На бедре, пояснице, шее. Между ними существовала странная связь, и ей хотелось свернуться калачиком в его объятиях под мягким одеялом и почувствовать кожей его кожу, обнаженную и гладкую.

Когда они наконец разомкнули объятия, она открыла глаза и увидела, что туман клубится у ног и доходит уже им до щиколоток. Он поднялся из кратера, скрывшегося в густом белом облаке. Грант тоже это увидел. Схватил ее за руку.

— Надо уходить.

«Но мы только начали», — хотелось сказать ей.

Всю обратную дорогу она думала о том, планировал ли он ее целовать или все получилось случайно. Ей было совестно за то, что она не была с ним честна, она даже раздумывала, не рассказать ли ему обо всем здесь и сейчас. В моем доме живет японец с сыном, а в твоем лагере держат родителей моих девочек. Но слова застряли в горле и не лезли наружу.

Они вернулись к джипу без происшествий. Лана подошла к двери пассажирского сиденья, ощущая вкус его поцелуя на губах и его мятное дыхание. Она злилась на туман. Они оба вернулись в чувство.

— Мне надо возвращаться, — сказала она, боясь, что если они снова начнут целоваться, то уже не смогут остановиться.

Он достал ключи.

— Как скажешь.

Дневной свет померк. Они ехали по ухабам, затянув фары голубым целлофаном; те отбрасывали зловещий отблеск на деревья в лесу. Лана могла думать лишь о том, почему он во второй раз не попытался ее поцеловать. Может, она сама должна была это сделать?

— Ты слышала про удостоверения? — вдруг спросил он.

Кажется, Моти что-то вчера говорил.

— Да.

— Завтра в отеле организуют их выдачу местным. Приходи с девочками.

— У нас есть удостоверения.

— Теперь всем выдают удостоверения нового образца с отпечатками пальцев. И противогазы, — добавил он.

Лана поморщилась.

— Вот радость-то. А у детей тоже снимут отпечатки?

Он помолчал немного.

— В целях идентификации.

Она представила маленькие ручки Коко с обкусанными ногтями и мягкие ладони Мари. При мысли, что все настолько плохо, что приходится брать отпечатки пальцев у детей, по спине пробежал холодок.

— Мы придем.

Остаток пути они молчали. А когда приехали, она потянулась к ручке, но он ее остановил.

— Послушай, Лана, я должен сбросить груз с души. В эти дни я приходил к тебе домой под предлогом, что мне нужно загнать лошадей. Но на самом деле хотел увидеться с тобой.

Хоть одному из них хватило смелости во всем признаться!

Он продолжал:

— И то, что случилось там, на утесе, — я это не планировал. Возможно, ты этого не знаешь, но трудно понять, что у тебя на уме. Хотя я старался. Поэтому если я перешел черту, пожалуйста, скажи.

— Ты не перешел черту.

Она готова была поклясться, что он улыбнулся, хотя было слишком темно и воздух в кабине вдруг накалился. Без лишних слов Грант вышел из машины и пошел открывать ей дверь. Она вышла и повернулась к нему. Лицо обдал холодный ветерок. В этот раз он раздвинул ногой ее бедра. Она не слышала ничего, кроме биения его сердца и слабого гула внутри. Ее руки цеплялись за его спину, твердую, как каменная опорная стена ее дома. Его губы прижались к ее губам.

Так вот оно какое, желание.

С Аликой, который был ее другом, они сошлись из подросткового любопытства, обернувшегося кувырканием в постели. Когда она забеременела, все рухнуло. Бак возник в ее жизни в минуту максимальной уязвимости, когда ей нужен был спаситель. Он был внимателен, безопасен и богат. А главное, помог ей обо всем забыть хотя бы на время. Теперь она надеялась, что с Грантом ее свело не просто одиночество.

Что-то подсказывало, что их объединяет нечто большее. Никогда еще ни один мужчина не занимал ее мысли целиком и полностью, как было сейчас. Она готовила омлет и думала, что он ест на завтрак. Гуляла и представляла, как он едет навстречу, обхватив коня мускулистыми ногами. В утренней полудреме ей снился его рельефный живот. Он прокрался в ее мысли, захватил их, и сопротивляться она не могла.

Он поцеловал ее крепче, оторвав руку от талии и проведя линию от пупка к груди и вдоль левой и правой ключицы. Она открыла глаза и стала считать звезды, чтобы не потерять рассудок.

Он отстранился.

— Черт, женщина!

— Мне пора возвращаться. Не хочу, чтобы девочки волновались.

На самом деле Лана волновалась — места себе не находила. Боялась, что, если его рука скользнет ей под юбку, она ничего не сможет сделать, чтобы его остановить.

— Пообещай мне кое-что, — прошептал он.

— Смотря что.

— Я хотел бы провести с тобой побольше времени наедине, чтобы никому из нас не надо было никуда бежать. Это возможно? — спросил он.

При мысли о целом дне наедине с ним у нее закружилась голова.

— Конечно, — ответила она.