Аморальный

Глава 18. Сара

Стою на кухне, рассеянно помешивая лапшу, пока мой измученный разум кружит, препарирует и обнажает самое безумное, что я совершила в жизни.

Я — безумная идиотка — поцеловала Максима.

Наклонилась и прижала свои губы к губам абсолютного социопата. Моего пациента. И это после того, как он чистосердечно признался в убийстве. Зачем я это сделала?

Понятия не имею, и сейчас мне не до само-психоанализа. У нас был момент. Единственный момент, когда я забыла, кто он и кем приходится мне. Я его ебаный терапевт.

Но когда он стоял там, его глаза буравили мою душу, а теплые губы были еще свежи в памяти, могла думать лишь о том, как он выглядел передо мной. Как он первым украл поцелуй. Мне понравилось чувствовать себя желанной, как тогда — на тропе за домом. И в моей постели. Максим просто оказался рядом в момент слабости, вот и всё. Только и всего.

Верно?

Струйка пара опаляет кожу, и я дергаю руку от сковороды. Это должно прекратиться. Эти люди проникают в мой мозг и заражают меня своим психозом, и, если я не буду осторожнее, подцеплю свою версию психической болезни. Возможно, уже подцепила. Блядь, я была достаточно распутна, чтобы кончить на лицо своего сталкера и поцеловать уголовника на рабочем месте.

Вздыхаю, роняю голову в ладони. Рабочее место! Средство к существованию! Я рисковала всем, потому что Максим въехал в мое пространство на волне оставшейся от безумца, зацикленного на том, чтобы довести меня до оргазма. Я поцеловала пациента, зная, что он может подать на меня жалобу, лишить лицензии или, как минимум, отстранить от практики. Гребанный боже, идеальное дополнение к моей тарелке дерьмовых бутербродов.

Прекрасно знаю — Максим использует этот поцелуй против меня. Неважно, что я отпрянула в момент соприкосновения языков и сказала, что этого больше не повторится. Его греховная усмешка сказала мне всё. Он не спишет это на минутную слабость. Не будет достаточно добр, чтобы понять мою боль. Он возьмет оружие, которое я сама ему вручила, и применит его при первом удобном случае.

«Сдай его первым, — шепчут навязчивые мысли. — Ему не поверят, он уголовник».

Но это еще более неэтично, чем инициировать интимный контакт с пациентом. Это моя вина, что я его поцеловала, и я не могу сдать его только потому, что приняла хреновое решение. Он, может, и поцеловал первым, но я — профессионал. И должна нести ответственность.

Сжимаю деревянную ложку, снова мешаю ужин.

«Тебе понравилось», — громко и четко говорят навязчивые мысли.

Этот докучливый голос пробивается в сознание, заставляя признать свои действия.

Да. Мне понравилось целовать его. Я хотела продолжить. Зайти дальше. Но не смогла. Мы не можем. Если бы я встретила Максима вне работы, проблемы бы не было. Но наша ситуация такова, и ее не изменить. Его безумная задница вошла в мой кабинет и уселась на место.

Снова опускаю ложку, прислоняюсь спиной к столешнице. Жар от плиты растекается по левому боку, но другой жар — иного рода — исходит из другого места.

Рука скользит к юбке, проникает под пояс и находит влажность, скопившуюся между бедер. Мысли о Максиме не помогают соблюдать этику. Я вторгаюсь в очередной запретный порочный круг, водя пальцами по киске с мыслями о нем. Откидываюсь, водя круги по набухшему клитору, представляя то, что не случилось в кабинете.

А если бы он не послушал меня, не услышал «нет»? Если бы его рука схватила за горло, прижав к стене? Если бы он продолжал целовать? Если бы его губы опустились ниже? Его руки? Если бы они залезли под юбку и он трахнул меня прямо в кабинете?

Тихие стоны срываются с губ. Не останавливаю эти мысли. Позволяю им буйствовать. Раздирать меня, пока сердце колотится в груди. Мышцы сжимаются.

Ужин горит на плите, но мне всё равно. Под вой пожарной сигнализации я раздвигаю бедра, запрокидываю голову на шкафчик и позволяю себе кончить с мыслями о том, как Максим трахает меня. Уничтожает для других мужчин. Делает своей.

Как только прихожу в себя, как только ослепительный пик спадает, выключаю плиту и бросаюсь в ванную. Выворачиваю желчь и свои принципы в унитаз, глядя на запачканные соками пальцы. Я в ужасе и отвращении от своих мыслей и того, что опускаюсь туда, куда никогда бы не посмела до Максима. Туда, где фундаментальные ценности горят в яме, вырытой похотью.

— Ох, блядь, — шепчу я.

Пожарная сигнализация всё воет — словно зловещее знамение того, что творится в моей безумной голове. Звук сирены значит: беги, спасайся. Это то, что мне следует сделать.

Но вот она я — кончаю в пламени.