Аморальный

Глава 32. Максим

Я никогда не видел ничего прекраснее, чем ее руки, роняющие то полотенце. Она показала мне себя всю, по собственной воле, без принуждения или обмана.

Она сама выбрала показаться мне, и я никогда в жизни так сильно ничего не желал.

Усмехаюсь, прежде чем поднять ее и посадить на туалетный столик. Она раздвигает для меня ноги, и я погружаю пальцы в нее по самые костяшки, наклоняюсь и целую. Она отвечает на поцелуй, и из ее губ срываются стоны.

Пальцы скользят внутрь и наружу, в то время как внутренние стенки сжимаются вокруг них. Мне не пришлось прилагать особых усилий, чтобы заслужить прощение у ее тела. Слишком легко играть на ней, как на инструменте, своими умелыми пальцами. Если бы я только мог достичь ее сердца так же, как я нахожу точку G.

Ее губы отрываются от моих и впиваются в плечо. Она уже кончает. Чувствую это по тому, как зубы впиваются в мою кожу и как киска судорожно сжимается вокруг меня.

— Кончи для меня, док, — говорю сквозь стиснутые зубы.

Она кусает меня так, будто хочет оторвать кусок, но я игнорирую боль и продолжаю трахать ее пальцами, растягивая оргазм, который не отпускает, пока она не освобождает меня от своего укуса. Она тяжело дышит у моей кожи, обнаженная грудь приподнимается навстречу моей.

Вынимаю руку из нее и засовываю пальцы ей в рот, погружая их глубоко в глотку, пока ее не начинает тошнить. Затем провожу ими вниз по телу и хватаюсь за бедра. Нуждаюсь в ней и не могу ждать.

Ее руки впиваются в рубашку и притягивают меня ближе, позволяю ей удержать меня, не давая стащить ее со столика. Теплое дыхание струится по коже, когда она наклоняется к моему уху.

— Мне нужно кое-что сказать, прежде чем ты меня трахнешь, — говорит она, и я ожидаю услышать, что я этого не стою. Что она не прощает меня. Что я — грязная, больная, бешенная собака, которую она выгнала из своего дома.

Но вместо этого она целует меня и покусывает нижнюю губу.

— Я люблю тебя, Максим. Как бы это ни было аморально и неэтично, я, черт возьми, люблю тебя.

Я ошеломлен настолько, что не могу сказать ни слова. Она часто бывает нежнее после того, как кончит. Она всегда была такой. Более мягкой и податливой, когда ее тело приходит в себя после оргазма, задолго до того, как она вспомнит, кто довел ее до этого. Но я никогда не ожидал услышать такие слова из ее уст.

Делаю шаг назад и берусь за верхнюю часть ее бедер. Меж ее ног всё блестит, щель покрыта ее соком. Я бы сказал это в ответ только ради шанса оказаться внутри нее. Проскользнуть мимо этой теплой влаги и погрузиться в ее киску.

Но я отвожу взгляд от того, от чего у меня течет слюна, и поднимаю его на ее глаза.

Не знаю, как реагировать на то, в чем она только что призналась. Любовь дается мне нелегко, и я не уверен, что это именно она. Любовь ли это — чувствовать себя абсолютно никчемным без нее? Будто я не могу сделать глубокий вдох, если ее нет рядом? Это ли желание отдать ей всего себя, открыть то, что я никогда не хотел показывать другому человеку?

Как мое сердце, например. Каким бы почерневшим и испачканным ни был этот орган, я всё равно вручил бы его ей и надеялся, что она не выбросит его в мусорку, где ему, вероятно, и место.

Мой шаг назад меняет выражение ее лица, смывая уверенность. Не хочу причинять ей боль, поэтому снова сокращаю дистанцию и стаскиваю ее задницу со столика. Она смотрит на меня, и я пытаюсь найти в себе ту же уверенность, чтобы признать, что люблю того, кого абсолютно не должен любить.

Поднимаю руку к ее горлу и приподнимаю ее на цыпочки. Она выпячивает нижнюю губу в грешной думе, и я наклоняюсь и кусаю ее.

— Если бы ты приказала мне прямо сейчас убить себя, — говорю я, — я бы перерезал себе горло, держа тебя на руках. Я бы истек кровью ради тебя.

Это кажется проще, чем сказать то, что она хочет от меня услышать. То, что я хочу сказать. Это слово похоронено так глубоко в моей диафрагме, что я не знаю, смогу ли его откопать. Я, блядь, пытаюсь.

Выражение ее лица говорит мне, что сказанного недостаточно. Если бы ей было приятнее видеть меня мертвым, я бы сделал это без колебаний. Но это гораздо сложнее. Колебание смехотворно долгое, пока я пытаюсь признаться в своих чувствах. Если бы я не любил ее, было бы проще. Лгать — моя вторая натура.

Но нет, любовь к ней — это, блядь, правда.

— Что, если я не могу сказать этого, док? Есть ли в твоих книжках диагноз для этого?

Мои руки скользят вверх по ее телу и сжимают талию.

— Я бы сказала, что ты — психопат, Максим, как я всегда и думала. Психопаты не способны на ту же любовь, что испытывает большинство из нас.

Наклоняюсь к ее губам.

— Я зависим. Одержим. Но есть нечто большее.

— Любовь?

— Да, в той мере, в какой ее может чувствовать психопат.

Беру ее на руки и несу в сторону спальни, но это выражение на ее лице, эта тень разочарования, не исчезает.

Устраиваюсь между ее ног и раздвигаю их. Рот скользит по ее щели, слизывая всю скопившуюся там влагу. Раздвигаю ее языком и бью по затвердевшему клитору. Мои руки поднимаются к ее бедрам, и я сжимаю их, пока она не начинает стонать. Ем ее, пожираю, пока она не начинает истекать.

Собираю влагу и вывожу буквы «Л», затем «Ю» у нее на груди. Снова окунаю палец для «Б» и «О». Снова для «В». И затем для «Ь».

— Ты не можешь прочитать написанное слово глазами, — говорю я, — но ты можешь почувствовать его, правда? Тепло, прежде чем оно остудит твою кожу. Ты можешь почувствовать его там. Просто мое прикосновение. Вот что я чувствую. Чувствую жар. Память о твоем прикосновении. Это делает меня счастливым так, как я не заслуживаю.

Снова ныряю между ее ног и ем ее, пока ее ноги не начинают дрожать у моей головы. Мои руки соскальзывают и устраиваются на ее бедрах, удерживая их раздвинутыми, пока я снова подвожу ее к краю.

— Хочу кончить с тобой внутри себя, — задыхается она.

Никогда не был так готов исполнить чью-либо просьбу. Я изнывал по ней.

Отчаянно нуждался.

А тот факт, что она хочет меня внутри себя и умоляет об этом? Ничто не могло удержать меня от нее.

Взбираюсь на нее. Ноги обвиваются вокруг меня, пока я расстегиваю джинсы и достаю свой член. Кладу его на ее пропитанную щель. Жар обжигает меня, но я отвожу бедра назад и вхожу в нее.

Рай. Гребаный рай.

Ближе всего к такому месту я мог бы быть только внутри нее.

Она вскрикивает, когда ее стенки растягиваются, чтобы вместить мою толщину. Поднимаю руку, сжимаю в ладони ее идеальную грудь, прежде чем переместить хватку к горлу. Переношу вес на ноги, трахая ее с рукой на ее шее.

Руки сжимают мое запястье, и на лице мелькает тревога, пусть даже на мгновение. Если она беспокоится, что я могу ее убить, то зря. Жизнь без нее была бы невыносима. Мне просто нравится, как она выглядит подо мной, — с моей рукой на ее тонкой, хрупкой шее. Сила, возможность отнять ее жизнь бурлит в крови, но мысль об этом вызывает тошноту.

Потому что я слишком сильно ее люблю.

Я прекращаю толчки. Всё движение замирает. Кажется, я даже перестаю дышать. Такие, как я, могут подделывать эмоции, когда это требуется. Мы можем маскироваться и говорить то, что люди хотят от нас услышать, или то, что мы должны говорить в данной ситуации. Когда человек плачет, мы знаем, что должны спросить, всё ли в порядке, даже если нам всё равно или мы не чувствуем никакого сочувствия.

Но меня никто не подталкивал. Она даже не обмолвилась об этом ни словом. Эта мысль пришла сама. Из моего собственного ебнутого разума.

Я снова вхожу в нее. Сильно. Быстро. Потому что мне нужно вогнать в нее это чувство, раз я не могу его сказать. Она сжимает мой член, спина выгибается, и она приподнимается против моей руки. Кладу одну руку на ее низ живота и прижимаю ее к кровати, чтобы я мог вбиваться в нее еще яростнее. Чтобы чувствовать, как она кончает на моем члене.

— Максим! — кричит она, и ее ритмичные спазмы говорят с моим членом на языке любви.

Отпускаю ее горло и прижимаю к себе, чтобы она могла выкрикивать свое наслаждение в мою плоть. Никогда в жизни не чувствовал себя так близко с кем-либо, как в этот момент.

Кончаю вместе с ней, в то время как ее киска выжимает жизнь из моего члена. Наполняю ее и остаюсь внутри, пока мой член не обмякает. Семя стекает из ее киски. Я и она, смешанные. Собираю всё двумя пальцами и заталкиваю обратно.

Она — моя.

И всем своим существом, даже если я не могу произнести это слово на букву «Л», я принадлежу ей.