Аморальный

Глава 4. Сара

Вращаюсь в кресле, крутя карандаш между пальцев. С ужасом ждала этот день с нашей первой напряженной встречи с Максимом на прошлой неделе. Поднимаю взгляд на часы. Он опаздывает. Снова.

И он совершенно точно не в себе.

Мой босс не любит это слово. Он требует корректной терминологии, но я хочу называть вещи своими именами.

Максим — психопат или социопат, я пока не разобралась, ведь мы провели лишь два крайне настороженных часа. Не удивлена, что он сидел. Скорее удивлена, что он на свободе. Его послужной список не такой длинный, но меня пугает не это.

Когда я смотрю на него, вижу, как в его мозгу вспыхивают нейроны, которые лучше не тревожить. Почти чувствую гул и вибрации адской бездны, когда он входит в комнату. Его присутствие требует внимания, внешне он не особенно угрожающий... пока не заговорит. Он…

Поворачиваю кресло — и вижу его за спиной. Он прислонился к дверному косяку. Просто наблюдает.

Наблюдает, пока я думаю о нем.

— Док, — произносит он, отталкиваясь от косяка.

— Вы опоздали, Максим. Снова.

— Соврал бы, но я страшно не умею распоряжаться временем. Надеюсь, Вы поможете, — он садится напротив, складывая крупные руки на коленях.

У него нет проблем с тайм-менеджментом. Ему просто плевать на время — мое и свое. Глубоко вдыхаю, разворачиваюсь к нему полностью, скрещиваю лодыжки, придвигая ноутбук.

Он отбрасывает темные волосы со лба, леденящие зеленые глаза изучают меня так же пристально, как я его. Мускулистые руки натягивают рукава рубашки, когда он напрягается, вытаскивая подушку из-за спины. На него чертовски приятно смотреть, как на произведение искусства, но эта красивая картина проклята.

Прочищаю горло, опускаю глаза на яркий экран. На прошлой сессии мы говорили о его детстве. Вернее, пытались. Я напечатала «ТРАВМИРОВАН» большими жирными буквами, с подчеркиванием, — касательно его детского опыта. Он дал минимум информации, но газетные статьи рассказали больше. Всё было не так просто, как он сказал — «брат упал в колодец».

Его брат-близнец пропал, он видел, как мать неделями убивалась от горя. Максим видел смерть брата, но не сказал ни слова. Даже когда полиция и волонтеры обыскивали местность, даже когда мать рыдала в постели — он оставался абсолютно бесстрастным.

Кто, черт возьми, просто... молчит о том, где находится тело? Что с ним случилось?

Предполагаю, событие нанесло серьезную травму его психике, признает он это или нет. Или он уже был таким? Мы вряд ли узнаем: его родители погибли в пожаре через несколько лет. Максим — единственный выживший, он отделался ожогами предплечий второй степени. Рубцы-паутинки навсегда запечатлели это событие на его коже.

Во мне зреет подозрение, хотя я пытаюсь его подавить. Как психиатр, я не должна строить догадки о клиентах. Но не могу отделаться от тревожного чувства. Его присутствие само по себе дискомфортно, но чем больше я узнаю о его прошлом, тем сильнее хочу закопать эти знания. Не хочу погружаться глубже.

Но обязана. Это моя работа.

Прокручиваю страницу.

— В прошлый раз мы коснулись Вашего детства, Максим. Что насчет юности? Ходили в школу?

Он откидывается, сплетая пальцы на затылке. Рубашка задирается, открывая мускулистый пресс.

— Мы снова вернулись к этому?

— Да, Максим. Мы должны попытаться поговорить... о чем-нибудь.

О чем угодно. Мне не принципиально.

Он фыркает.

— Год отходил. Закончил десятый класс и бросил после смерти приемной матери. Погибла в автокатастрофе. Мне слишком тяжело об этом говорить, — его тон по-прежнему ледяной, лицо — каменная маска. Не нужно быть доктором наук, чтобы понять: он симулирует эмоции, и крайне плохо.

Смерть ходит за ним по пятам. Тропа из тел в его прошлом. Возможно, он ее и проторил. Поворачиваюсь к ноутбуку, начинаю печатать.

— Что было после ее смерти?

— Детдом. Потом тюрьма. А теперь я в Вашем кабинете, док, — пожимает плечами.

Хотелось бы узнать больше, но дела несовершеннолетних засекречены, да и вряд ли он будет честен. Всё равно спрашиваю:

— За что попал в детскую колонию?

Он снова пожимает плечами.

— Нанесение побоев.

Его насильственное прошлое. Смерти. Провожу рукой по затылку, пытаясь пригладить вставшие дыбом волосы. Хотя разум сопротивляется, сердце знает правду: он не невинен. Он — катализатор всех потерь, что пережил. Нет черно-белых доказательств, но есть улики в очень виновном оттенке серого.

— Не желаете рассказать подробнее?

— Неа, док, и так сойдет, — он замолкает.

— Мы снова вернулись к этому? — бросаю ему его же слова.

Он отвечает греховной усмешкой, его глаза темнеют, останавливаясь на моих. Часы на стене отсчитывают время, тиканье нарастает, грохоча в ушах. И вдруг меня осеняет. Я в темном, глухом офисе, наедине с ним. Если он захочет повторить прошлое, я буду беззащитна. В сумочке есть просроченный перцовый баллончик, но мне не успеть даже нащупать эту чертову штуку. Он мог бы сделать со мной всё, что захочет.

Всё что угодно.

Мысленно отмечаю перенести его сеансы на время, когда персонал еще в офисе. Но даже тогда... Смогли бы они защитить меня от такого, как он?