Девочка из глубинки [первая часть]

48 глава

Пока стоим на светофоре и, по случайности, наша машина первая, я разглядываю прохожих. Вдруг замечаю собаку у тротуара. Вряд ли чья-то, скорее бездомная. А рядом женщина на пешеходном переходе держит на руках ухоженного шпица в модной одежке…

Так наглядно: у одной собачки все с рождения есть, а другая, как облезлый комок, никому не нужна. Аж до дрожи эти сравнения. И пса бездомного себе хочется забрать. Чтобы мы с ним были друг у друга. Так проявляется одиночество? И нормально ли, что оно появилось у меня в восемнадцать?

— Много у тебя вещей, Миш? — спрашивает Май, вырывая из пучины мыслей и тут же погружая в новую.

Вещи… практически все куплены на деньги Демьяна. И на фиг бы их, но у меня нет денег, чтобы купить другие, а просить об этом Мая не хочу. Хватит с меня этой побирушной никчемной жизни. И написать отказ от наследства, конечно, логично, учитывая, что Игнатов опасный человек и делиться со мной благами не захочет. Но можно же заключить сделку, хоть что-то получить из того, что по праву принадлежит мне… Можно же? Я ведь заслужила крупицу справедливости?

— О чем задумалась? Прием.

Трогаемся с места, и я, оторвав взгляд от бродяжки, снова смотрю на Мая.

Симпатичный, со стильной стрижкой, молодой, умный, всего сам добился, а главное — свободный. В отличие от Демьяна. У которого есть жена. Не могу в это поверить, отказываюсь. Хочется узнать адрес больницы и хоть глазом посмотреть на эту картину. Возможно, чтобы окончательно проститься со всеми иллюзиями насчет него.

— Думаю о том, почему одним везет сразу родиться в хороших условиях, а другие должны сами всего добиваться. И ещё не факт, что добьются. Какие вообще могут быть проблемы у тех, у кого все есть, у кого любое желание исполняется по щелчку пальцев…

А жена Демьяна? Из декоративных пород или такая же бродяжка? Как она выглядит, интересно. Хотя зачем это мне… Чтобы сравнивать? Сделать себе еще больнее. Дурочка.

— Хорошие мысли. Но отдает малость безнадегой. По мне лучше добиваться всего самому, Миш. У человека должна быть цель, развитие. Иначе если все будет, то какой смысл существования? В чем? В одном лишь потреблении?

— То есть я и ты заточены на достижения и заработать побольше денег? А у тех, у кого они есть — всего лишь потребители без цели? Я не согласна с тобой. Мне мама с детства вдалбливала: учись, стань кем-то. Ну вот я и училась, а толку? Выбрать профессию по душе не могу, потому что стоит все очень недешево. И сплошь стены кругом, препятствия. А те, у кого деньги есть с рождения выберут институт, какой захотят, и явно не станут заниматься тем, что им не нравится, например, подрабатывать в промежутках между учебой за прилавком, терпеть придурка отчима или плакать по ночам, что не можешь оплатить матери дорогостоящее лечение. Они бы тратили свое время на путешествия, познавали мир, изучали бы что-то новое, не думая, как заработать эту копейку…

— У-у-у, загоны серьезные, — тянет Май. — Но поверь, так как ты рассуждает лишь малая часть. Вся остальная, у которой с рождения отсутствует эффект преодоления сложностей, слишком увязла в том, чтобы удовлетворять сиюминутные желания и поддерживать статус своего раздутого эго, которое вместе с ними растет с пеленок. Ты бы сейчас так не рассуждала, имея приличный счет в банке. Свобода — это, безусловно, дает, но не все так легко и просто, поверь.

Смотрю в окно, и проплывающие за ним пейзажи больше не приносят радости. Ничего не приносят. В глубине души тяжесть и боль. А еще тоска. Тот наш вечер и близость с Демьяном… Больше этого не повторится. Я не позволю. И не прощу. Со всех сторон было нечестно так поступить со мной. А еще жестоко. Все же надо заехать напоследок к Степаниде, попрощаться и сказать, что она плохо донесла до внука про нормальные человеческие отношения и выбор. Которого меня лишили.

Май паркуется у дома, не на подземной стоянке. Идти до двери прилично, но у меня не так много вещей. И те фирменные комплекты из бутика уместятся наверное, в один большой пакет. Единственное… все остальное у Степаниды в том старом доме. Но я не планирую возвращаться в Ижевск. Фотография мамы есть, документы восстановлю, а больше… больше ничего и не надо из той старой жизни.

— Сходить с тобой? — предлагает Май, заметив мою заминку. — Вещей много? Ты так и не ответила.

— Вещей мало, я быстро. Сама справлюсь.

Может быть, решение уехать с Майем опрометчивое, горячее, но самое здравое. У Демьяна была возможность объясниться и поговорить. Раз номер Мая узнал, то мог найти и приехать, с его связями — это минутное дело. Тем более, я не скрывалась, просто… Просто ему вообще все равно, где я и с кем ночь провела, пора уже это признать. Он жену любит.

Открыв дверь ключом, попадаю будто в капкан воспоминаний: вот я впервые переступаю порог этой квартиры, наш заплыв в бассейне, поцелуй, мой оргазм, Москва и красивые ухаживания Демьяна. А еще в доме его запах. И будто свежеприготовленной еды — тот самый омлет, который «щедрость» любит есть по утрам. Он еще выкидывает часть желтков, чтобы белка была побольше.

Сердце ускоряет пульс, когда прохожу вглубь квартиры. В гостиной пусто, в спальне тоже никого. Наверное, уже ушел.

Так хочется вернуться в те дни. Мне было хорошо… Счастливо. И так горько сейчас. Будто смертельный диагноз поставили. А может так оно и есть: я неизлечимо больна. Потому что даже несмотря на всю боль, что причинил мне Демьян, эти инстинкты, тяга к нему — это что-то от животного мира. Неразумная моя часть. И неподконтрольная.

Выйдя из ступора, направляюсь в спальню и покидав вещи в сумку, задерживаю взгляд на тумбочке. Записка с номером, точно. Открываю — ее нет на месте. Значит, нашел?

Грудь опять рвет на части. Надо поскорее уйти отсюда.

Ненадолго останавливаюсь в гостиной, все еще не веря, что это конец, и вдруг слышу, как хлопает входная дверь.

Между лопаток проходит дрожь, сердце пропускает удар, а потом начинает биться как сумасшедшее. Я даю себе мысленную установку: держаться, не нервничать, не кричать и уйти с достоинством. Но когда Демьян появляется передо мной, все установки летят к черту. Мне хочется броситься ему на шею и рыдать, и в то же время взять в руки что-то тяжелое и побить его. Разрывает от противоречий. За эти сутки я столько эмоций пережила. И продолжаю.

— Мишель, — опускает глаза на пакет в моих руках.

Злость все-таки побеждает. Я замечаю на его шее перекинутое полотенце. Режим, тренировки по расписанию? У меня мир рушится, а он… Позвонил один раз по номеру, который нашел в моей тумбочке, и все?

— Наконец-то, я переживал. Где ты была? — спрашивает он.

— Переживал? Как за свою жену или сильнее? — не могу скрыть дрожь в голосе.

И если переживал, то почему не нашел?

Демьяну явно не нравятся мои слова, он мрачнеет и не торопится отвечать, возможно, считая вопрос риторическим.

— Отвечай! — требую я.

— Я за последний час несколько раз набирал тебя, ты вне доступа…

— А сейчас здесь. И хочу услышать, почему ты не сказал правду, — говорю я, морщась от мучительного покалывания в глазах.

Демьян стягивает полотенце и бросает его на диван простым и будничным жестом, будто ничего не произошло и все как обычно.

— Саиду собирались в конце месяца отключать от аппаратов. Я… я наконец-то решил не продлевать договор и отпустить ее, но… — замолкает.

— Но?

— Она пришла в себя и сейчас очень слаба, — поджимает губы, медлит. — Ей необходима реабилитация, без меня она не справится.

— А я? — сиплю я, потому что воздух в легких внезапно заканчивается. — Демьян, а я? Справлюсь?

Да мне тоже нужна реабилитация! Возможно, на нее уйдет целая жизнь!

Сколар молчит. И это красноречивее любых слов. Еще и этот взгляд исподлобья.

— Какой же ты… негодяй, — совершенно искренне говорю я. — Как ты мог? Почему сразу не сказал, что у тебя есть жена?

— И что бы это изменило? Нас меньше бы стало тянуть друг к другу?

Его слова, поведение, цинизм вытравляют все хорошее, что было когда-то с ним в этих стенах.

— Что бы изменило? Да все. Абсолютно все. Я бы не подпустила тебя к себе.

В груди будто взрыв — тонны тротила. На секунду прикрыв глаза, глубоко дышу, чтобы потом снова наброситься на Демьяна с обвинениями:

— Ты сделал меня своей любовницей без моего согласия. Я стала такая же, как моя мать. Степанида мне все рассказала. Я внебрачный ребенок Игнатова. Вы оба меня уничтожили правдой… И это по-твоему не изменило бы ничего? Точка невозврата наступает в тот момент, когда тот, кто обещал защищать, причиняет боль. Ты… Ты… — опять задыхаюсь.

— Я не отказываюсь от защиты, — перебивает Демьян. — Готов сопровождать на всех этапах, пока решается вопрос с Игнатовым.

— С которым ты в доле?

— Что? — он хмурится.

— Ты с ним в доле! — выпаливаю я. — Я примерно погуглила, сколько стоит поддержание твоей жены — это… Язык не поворачивается назвать эту сумму. Лишь по-настоящему любящий человек готов на такие поступки.

— Бред какой, Миш. — Он горько усмехается. — Я прилично зарабатываю. Без чьей-либо помощи.

— Тогда почему я должна от всего отказываться? Почему я должна верить тебе? Может, ты еще о каких-то нюансах умолчал? Как тебе доверять, Демьян? Я обращусь к другому адвокату.

— Мишель, — он делает шаг, а я автоматически отступаю назад, потому что злость притухает, а желание вжаться в его тело, дышать им и чувствовать его руки, плакать на родном плече становится нестерпимо сильным. Эта мысль, что ничего подобного уже не повторится по новой выжигает меня.

— Не подходи, — шепчу я, чувствуя, как гудит голова от перенапряжения.

Как же так? Как так… Еще вчера мы были близки, а сегодня между нами пропасть, размером с Тихий океан.

— У тебя есть моя карта. На первое время хватит. Откажись и не лезь туда, — смотрит грозно.

Я теряю себя. Безвозвратно. Чем дольше нахожусь рядом с ним, тем больнее.

Что я там представляла? Что он будет умолять о прощении, ползать передо мной на коленях? Но мне даже простого «извини» не говорят, а ставят перед фактом, что я в отставке, а он выбрал жену и в счет компенсации оставляют свою карту, на которой мне на первое время хватит денег. Реальность, где все хорошо и гладко, остается за пределами этой квартиры.

Делаю шаг к двери, но Демьян преграждает путь.

— Ты куда? — спрашивает он.

— Куда-то подальше от тебя и этого места.

— Куда? — настаивает он. — И где ты ночевала?

Из груди вырывается истеричный смешок. И на глазах выступают слезы, которые я старательно пыталась держать в себе.

— Я тебе звонила вчера. Несколько раз, но ты был занят…

— Общался с врачами, находился с Саидой, вернулся вечером, а тебя нет. Лишь та записка от какого-то мужика. Набрал, но там тишина. Сейчас меня ждет врач, у них консилиум. Как вернусь, нормально поговорим. Только успокойся для начала, хорошо?

В голове снова каша. И хочется выть от кровавых слез, когда представляю его и ее — ту женщину из снов. А потом наши тела на вот этом вот диване, мой первый раз, пока его жена сражалась за жизнь…

— Успокойся? — хриплю я. — Ты серьезно? Я ненавижу тебя! Не-на-ви-жу, — повторяю по слогам.

Я так зла, так безнадежно влюблена, я в отчаянии, и больше не могу его видеть. Просто не могу!

Бросаюсь к двери чуть ли не бегом.

— Мишель, — окликает Демьян. — Если что, я всегда готов прийти на помощь, а ты можешь сюда вернуться, — говорит он в спину банальные сухие фразы. — Не делай глупостей, ладно?

Все-таки останавливаюсь и медленно оборачиваюсь. Его голый торс и вылепленный пресс, красивое лицо, слегка взлохмаченные волосы, да даже произнесенные слова, навсегда останутся в памяти.

— Глупостей? Да-да… Действительно. Я уже совершила одну. Не уберегла себя от такого мудака, как ты, — бросаю в него ключи от квартиры.

Никогда и ни за что сюда не вернусь.

Выскакиваю в подъезд, даже не закрыв за собой дверь, потому что тупо нет сил. Я еле передвигаю ногами и не помню, как оказываюсь в лифте, затем на улице.

Внутри — выжженная пустыня. Бескрайние просторы боли. И на что я только надеялась…

Май забирает пакет, бросает его на заднее сиденье, а я обхватываю руками гудящую голову, дрожа всем телом и пытаясь не разрыдаться сильнее, снова и снова воспроизводя наш разговор: «На первое время хватит. Я нужен Саиде. Что бы это изменило?»

— Эй, малыш, ты чего? Что случилось? — Май растерянно смотрит мне в лицо, пока его расплывается у меня перед глазами.

И я… делаю то, что хотела сделать в прихожей с Демьяном: бросаюсь ему на шею и плачу. Потому что так больно в груди, так больно… Словно кто-то прицепил гирю к ноге и сбросил меня в океан — и я медленно иду ко дну. Запах моря и свежести? Как же. Иногда он означает не новую жизнь, а разбитое сердце и несбывшиеся ожидания. Соленый, горький и неотвратимый.