Девятый легион: туман мертвых богов

Глава 11

Через десять минут вокруг носилок Цереала собрался импровизированный военный совет — жалкое зрелище величия Рима. Тиберий, Кай, с десяток уцелевших центурионов и опционов. Сам легат сидел на носилках, бессмысленно глядя перед собой. Слюна текла по его подбородку, но когда Север заговорил, Цереал вдруг поднял голову.

— Мы не выберемся отсюда сами, — сказал Север без предисловий. Ацер сел у его ног, внимательно слушая, словно понимая каждое слово.

— Мы идем не по лесу. Мы идем внутри огромного чудовища. Я не знаю, как это объяснить. Дорога зациклена. Пространство искривлено. Время здесь течет иначе.

— И что ты предлагаешь? — мрачно спросил старый центурион третьей когорты, чья рука была замотана кровавой тряпкой.

— Лечь и сдохнуть?

— Аквила, — сказал Север. — Всё дело в Орле. Кай, сидевший на корточках в грязи, издал сухой, надломленный смешок. Он даже не поднял головы, продолжая бессмысленно ковырять пальцем землю.

— Зачем, Север? Зачем нам эта птица? — его голос был тихим и плоским, лишенным всяких эмоций. — Ты же сам сказал: время сломано. Мы тени. Если мы найдем Орла, это не вернет мне мою жизнь. Это не отмотает время назад в Кастра Дева... какая разница? Мы просто куски мяса в желудке у чудовища.

— Ты так и не понял, трибун? — Север шагнул к нему, и его глаза, залитые кровью, сверкнули. Ацер глухо зарычал, чувствуя гнев хозяина. — Аквила — это не просто кусок золота. Веками легионы напитывали своих Орлов верой. Верой в порядок. В дисциплину. В Рим. Аквила — это якорь нашего разума. Пока Орел был с нами, он держал вокруг нас что-то наподобие реальности. Он заставлял этот хаотичный остров подчиняться законам Рима. Дороги были прямыми, потому что Орел говорил, что они прямые.

Солдаты слушали, открыв рты. Для них, суеверных детей полей и гор, слова Севера имели больше смысла, чем карты Кая.

— Рогатые забрали его не для того, чтобы унизить нас, — продолжил Север. — Они забрали его, чтобы сломать замок. Они осквернили Аквилу, извратили её суть. Теперь Орел работает наоборот. Он не структурирует пространство — он его закручивает. И сам — центр этого водоворота. Север вонзил меч в центр начерченного круга.

— Мы не можем уйти отсюда, потому что "отсюда" больше не существует. Весь мир теперь сводится к одной точке. К Орлу. Если мы будем пытаться убежать — мы сдохнем от истощения в этой бесконечной петле.

— Значит... — Тиберий медленно поднял взгляд. — Единственный путь наружу...

— ...лежит через центр, — закончил Север. — Мы развернуться и пойти в самое пекло. Туда, куда унесли знамя. Мы должны отбить Аквилу. Только если мы очистим её или уничтожим... у нас появится шанс разорвать петлю.

Повисла тишина. Идея звучала безумно. Идти туда, где кишат тысячи мертвецов? Туда, где ждет Фабий?

Вдруг раздался голос. Скрипучий, слабый, но неожиданно трезвый.

— Север прав.

Все обернулись. Легат Квинт Цереал приподнялся на носилках. Его тело сотрясала крупная дрожь, а пальцы впились в край деревянного каркаса так, что из-под ногтей выступила сукровица. Маковое молоко не выветрилось из его организма, оно смешалось с яростью, создав ядовитый коктейль. Лицо легата было мертвенно-бледным, а зрачки — расширенными, почти полностью затопившими радужку.

— Легат? — Тиберий непроизвольно сделал шаг назад, рука его легла на рукоять меча. Ацер, почуяв напряжение, поднялся и встал между легатом и Тиберием, готовый защищать своего примипила.

— Я слышал тебя... центурион, — голос Цереала напоминал скрежет камня по металлу. Он попытался встать, но его колени подогнулись, и он рухнул обратно, захлебываясь кашлем. Медик бросился к нему, но легат оттолкнул его с неожиданной силой.

— Ты говоришь... мой Орел стал сердцем этой грязной тьмы?

Он оскалился. Это был оскал раненого волка, который почуял запах своей крови на чужих клыках. Тиберий медленно опустил оселок, которым правил гладиус. Он взглянул на легата — того, кто еще утром требовал триумфальных венков от пустых деревьев — и в его глазах промелькнула тень горькой усмешки.

— Гляди-ка, Север, — негромко, так чтобы слышали только ближайшие офицеры, произнес примипил. — Наш командующий больше не видит Элизиум и молчит про триумф. Видимо, этот мак вытравливает проклятый туман из крови быстрее, чем любая молитва. Или боги решили вернуть ему разум просто из садизма — чтобы он не проспал момент, когда нас будут жрать?

Затем он выпрямился и уже громче, с тяжелой солдатской почтительностью, добавил:

— Мы слушаем, легат. Рады видеть, что ясность вернулась к тебе в этот... подходящий час.

— Они посмели... — Цереал задыхался, его взгляд блуждал, фокусируясь на Севере лишь на мгновения. Северусе. — Я вел вас к Граупийским горам. Я обещал вам, что мы затмим славу Агриколы. Я видел свой Триумф... белые кони, восхождение на Капитолий, рев толпы...

Он издал жуткий, булькающий смешок, от которого Ацер прижал уши и тихо заскулил.

— Глупец... Нет никакого Монс Граупиус, верно, центурион? И дороги на Рим нет.

Он обвел взглядом офицеров. Его голова дергалась в такт какому-то внутреннему ритму, но в голосе прорезалась сталь.

— Триумфа не будет. Но если они превратили символ Империи в кормушку для своего гнилого леса... тогда моей последней победой станет их смерть. Вы слышали? Теперь я все понимаю. Ты был прав, Север.

Кай хотел что-то возразить, но встретился взглядом с легатом и осекся. В глазах Цереала не было трезвости — там была пустота человека, который уже видит свои похороны.

— Север! — легат вцепился в руку бывшего примипила, оставляя на коже багровые следы. — Ты видишь их... эти... нити. Проведи нас. Сквозь чащу. Прямо в утробу. Найди мне мою птицу. Он на мгновение затих, и всем показалось, что он снова впал в забытье, но затем Цереал резко вскинул голову.

— Если Орел осквернен — мы сожжем его вместе с собой. Слышишь? Весь этот остров... к чертям в Аид... — его голос сорвался на хриплый шепот. — Строить легион... «Cuneus»... Клин... Север... на острие... Легат рухнул на плащи, тяжело и по-лошадиному втягивая воздух. Его «пробуждение» было лишь судорогой умирающего сознания, которое зацепилось за единственное, что имело смысл — за попранную честь знамен.

— Что это было, Марк? — Спросил Тиберий, брезгливо глядя на легата. — То пускал слюни, то вдруг раздавал приказы, как сам Цезарь, а теперь снова овощ?

— Борьба ядов, — тихо ответил Север, глядя на дергающееся лицо легата. — Твое маковое молочко на время перекрыло каналы, через которые Лес насилует его мозг. Он получил минуту тишины в собственной голове, просто чтобы вспомнить, кто он такой.

— Значит, дадим ему еще мака? — с надеждой спросил Кай, видя в легате соломинку спасения.

— Бесполезно, — покачал головой Север. — Это агония разума. Свеча вспыхнула напоследок, прежде чем фитиль догорел. Больше мы настоящего Квинта Цереала не услышим. Только безумную оболочку.

Север медленно выпрямился, отводя взгляд от Цереала, который тихо заснул.

— Легат дал нам единственно верный приказ, — произнес Марк, обращаясь уже не к Каю, а ко всему офицерскому кругу. — Он увидел сердце этой твари. И мы вырежем его.

— Мы идем охотиться на бога, — отрезал Север.

Тиберий сплюнул густую, перемешанную с пеплом слюну и посмотрел на Севера. Взгляд примипила был тяжелым и циничным — взгляд человека, который привык доверять только стали и уставу, но понимает, что оба они сейчас бессильны.

— Охотиться на бога? Ну разумеется, — прохрипел он. — А я-то гадал, чем занять вечер. Тиберий обернулся к обозным телегам, которые застряли в хвосте перестраивающегося легиона. — Марк, послушай. Я не знаю, пройдем ли мы через эту стену просто так. Но... есть у меня одна идея.

Примипил обернулся к офицерам, которые застыли рядом в нерешительности.

— Раз уж легат бредит геройством, давайте сделаем это так, чтобы не сдохнуть в первые пять минут. — Кай! — Тиберий рявкнул так, что трибун подпрыгнул. — У тебя в хвосте колонны еще жива баллиста?

— Машина цела, — быстро ответил Кай, включаясь в привычную работу. — Но болты почти кончились…

— Наплевать на болты, — ответил Тиберий. — Тащи ее сюда.

— Что ты задумал? — Сухо спросил Марк.

— Помнишь, как мы добывали особое масло у грека? Ну вот. Если прикрутить горшки к болтам баллисты, мы сможем ударить этим составом вглубь чащи. Жидкое пламя — это не просто костер, оно жрет всё, до чего дотянется. Офицеры, стоявшие рядом, замерли. В наступившей тишине было слышно, как тяжело дышат преторианцы, несущие легата. Командиры центурий переглянулись. Идея с баллистой была понятной. Это была римская война. Один за другим они начали кивать, в их глазах появилось хищное, злое одобрение.

— Сожжем их, — бросил центурион второй когорты, и по строю прошел сухой рокот ударов кулаками о щиты. — Пусть Хозяин дорог понюхает нашу серу.

Север молчал. Он чувствовал, как амулет на груди становится всё холоднее, словно предупреждая, что против этой тьмы физический огонь — лишь мерцание светлячка. Но он видел лица своих людей. Им нужно было за что-то ухватиться. Им нужно было увидеть, как Рим наносит удар. Он коротко, едва заметно кивнул Тиберию.

— Делай.

Подготовка была скорой и слаженной. Инженеры, бранясь сквозь зубы, выкатили баллисту. Тиберий грубо, как нашкодившего щенка, толкнул Кая в спину, направляя к амфорам, чтобы тот перестал трястись и занялся делом. Запах нефти и дегтя — резкий, чужой, — на мгновение разогнал душный аромат гнили. Ацер, почуяв резкий запах, начал чихать и тереть морду лапой, отходя подальше от машины.

— Пли! — рявкнул Тиберий. Рычаг баллисты ударил с мощным щелчком. Первый снаряд, обмотанный горящей паклей, ушел в туман, неся в себе горшок с греческим составом. Следом — второй и третий. Вспышка в глубине леса была такой яркой, что легионеры на мгновение зажмурились, а затем вскинули мечи в едином, яростном крике. Зеленое пламя жадно вгрызалось в черные стволы. Но триумф длился ровно три удара сердца. Огонь не стал распространяться. Горшки разбились, залив кору пылающим маслом, но деревья вместо того, чтобы вспыхнуть, начали выделять густую багровую слизь. Она пузырилась, обволакивая пламя. Зеленое зарево на глазах тускнело, меняя цвет на мертвенно-бледный, а затем просто осыпалось на землю хлопьями холодного, вонючего пепла. Лес не просто не горел — он впитывал жар. Ветки, по которым ударило пламя, на глазах у ошеломленных солдат начали расти, становясь толще и уродливее, переплетаясь и закрывая проход с еще большей силой, чем раньше.

— Оно... оно его сожрало, — прошептал Тиберий. Его рука, державшая рычаг спуска, бессильно опустилась. — Наш огонь для него — просто закуска. Разочарование было мгновенным и сокрушительным. Офицеры, только что кивавшие в одобрении, застыли в гробовом молчании. Кай снова опустился на землю, его лицо стало серым, как туман вокруг. Север подошел к Тиберию и положил руку на плечо примипила.

— Оставь, брат. Обычная война закончилась. Тиберий молча смотрел, как последняя баллиста, гордость их инженерного парка, медленно погружается колесами в неестественно быстро размокшую почву. Он не спорил. Примипил просто отпустил рычаг спуска, и тот безжизненно звякнул.

— Значит, теперь только сталь, — глухо произнес Тиберий, оборачиваясь к строю. — Центурионы! Свернуть расчеты. Машины бросить, снять только замки и жилы. Живее! Мы не обоз, мы — когорта смертников.

Он вдруг замер, глядя на свои грязные пальцы, и криво, почти по-детски усмехнулся.

— А ведь мой дядя, старый Авл, обещал мне совсем другое. Север обернулся. Тиберий редко говорил о семье. — Он говорил: «Побудь на границе пару лет для проформы, Тиберий. Помаши мечом перед носом у каких-нибудь дикарей, получи шрам для солидности — и я выбью тебе место в Сенате», — Тиберий покачал головой. — Обещал мне легкую службу. Говорил, что я буду сидеть в белой тоге, и спорить о налогах на зерно. Место в Сенате... — он обвел рукой пульсирующую мглу вокруг.

— Как думаешь, Марк, это место достаточно почетное для племянника сенатора? По крайней мере, здесь никто не перебивает.

Север почувствовал, как в груди что-то болезненно сжалось. Образ залитого солнцем Рима, белых колонн и запаха разогретого камня показался настолько далеким, словно это была сказка, прочитанная в глубоком детстве.

— А я хотел уехать на Родос, — тихо сказал Север. Это было признание, которое он не доверял даже самому себе. — После службы. Снять дом у самого моря, где нет ничего, кроме шума волн и крика чаек. Я бы завел библиотеку. Читал бы греков, переводил бы Эпикура... Просто тишина и запах соли.

Тиберий внимательно посмотрел на него. В этом взгляде уже не было цинизма, только бесконечная усталость двух людей, которые знают, что их мечты — это просто способ не сойти с ума прямо сейчас.

— Родос — это хорошо, — кивнул примипил. — Но знаешь, Марк... Все это время, что я провел бок о бок с тобой, научили меня большему, чем все наставления дяди или свитки твоих философов. Ты научил меня видеть не только врага, но и то, что стоит за его спиной. Ты стал моим учителем. И если уж мне суждено закончить службу в этой выгребной яме богов, то я рад, что остаюсь до конца со своим наставником.

— Я плохой учитель, Тиберий, — Север отвел взгляд. — Я веду вас в пасть к чудовищу.

— Ты ведешь нас в бой, — отрезал примипил. — А это всё, что нужно солдату, чтобы не сойти с ума. Если выберемся, я приеду к тебе. Буду твоим самым шумным гостем. Будем пить твое греческое вино и ругать правительство.

— Будем, — эхом отозвался Север.

По рядам прошел тяжелый вздох. Вид брошенных машин, которые всегда были символом непобедимости легиона, ударил по солдатам сильнее, чем туман. Но в этом был и странный покой: лишний груз больше не тянул назад.

— Слышали командира? — выкрикнул один из опционов, подталкивая замешкавшихся солдат. — Встать в клин! Сомкнуть щиты! Если лес хочет нас сожрать, пусть подавится нашими скутумами!

Легион перестраивался. Усталость сменилась мрачной, висельной решимостью. Солдаты понимали: они идут на смерть. Но умереть в бою, пытаясь вернуть знамя, было понятнее и честнее, чем гнить в бесконечном лабиринте. Солдаты видели провал с огнем. Они видели, как лес сожрал их последнюю надежду на «чистую» войну. Тишина, накрывшая строй, была тяжелее любого грохота битвы. Это была тишина эшафота. Север вышел вперед, к самой кромке тьмы. Теперь, когда он принял решение, страх ушел. Осталась только ледяная, мертвая ясность. Он чувствовал, как лес изменился. Он больше не пытался их пугать или убивать. Он... ждал. Туман перед ними начал медленно, почти торжественно расступаться, открывая то, что скрывал. Корни деревьев впереди сплелись в гигантскую, уходящую вниз арку, напоминающую глотку. Стены этого туннеля пульсировали. Из коры сочилась та самая багровая слизь, но теперь она светилась, освещая путь вглубь болезненным красноватым светом. Хозяин Серых Дорог перестал играть в охотника. Он просто открыл рот.

— Ты уверен в этом, Марк? — тихо спросил Тиберий.— Это не дорога. Это кишка.

— У нас нет выбора, — ответил Север, не отрывая взгляда от пульсирующего прохода. Ацер подошел и встал рядом с хозяином. Пес просто смотрел в туннель с той же мрачной решимостью, что и люди.

— Снаружи мы просто сгнием. Внутри... внутри есть шанс найти сердце и проткнуть его.

Он обернулся к Каю. Трибун сидел на земле, обхватив колени руками. Он больше не плакал. Его взгляд остекленел, он раскачивался из стороны в сторону, что-то беззвучно шепча. Север невольно усмехнулся — горько и сухо. Он вспомнил день своего прибытия из Окулуса. Кай тогда встретил его в дорогом плаще, пахнущий маслом. Несмотря на внешнюю почтительность, трибун тогда не мог скрыть изрядной толики высокомерия. Каждым жестом, каждым случайным упоминанием своих связей в Палатине он подчеркивал пропасть между ними. Для него Север был лишь полезным, но сомнительным инструментом, «специалистом по суевериям», которого наняли чистить сточные канавы империи от всякой мистической грязи. Кай тогда едва заметно морщил нос, словно само присутствие Севера нарушало его представление о величии Рима. И вот что осталось от этой спеси. Лес сожрал того самоуверенного трибуна, не оставив даже костей, и выплюнул назад это существо — плаксивого, сломленного безумца, который прятался в собственной памяти, как в норе. Оказалось, что римское благородство и столичный лоск — плохой доспех против того, у чего нет имени. Жалкое зрелище.

— Кай! — Север рявкнул так, что трибун вздрогнул. Ацер глухо гавкнул, поддерживая команду. — Встань, трибун!

Кай поднял голову.

— Мы умерли, Север? — спросил он с детской непосредственностью. — Мы уже в Аиде?

— Нет. Мы идем за нашей жизнью. Вставай за мою спину. И считай.

— Считать?

— Шаги. Вдохи. Удары сердца. Цифры — это порядок. Пока ты считаешь — ты существуешь. Ацер, к ноге! — скомандовал Север псу.

Кай кивнул, судорожно сжимая рукоять меча, который теперь казался бесполезной игрушкой. Он с опаской покосился на подошедшего пса и сделал шаг ближе к Северу, ища защиты даже у зверя.

— Один... Два... Три... — зашептал он.

Север смотрел на колыхание тумана и чувствовал, как амулет привычно пьет его силы, отвечая пульсацией в такт сердцебиению. Тиберий удивлялся его спокойствию, Кай видел в нем спасителя, но сам Север знал правду. Он не был храбрее их. Он просто был пуст. Его «якорем» была не любовь к жизни, а холодная, дисциплинированная ненависть к тому, что скрывалось во тьме. Он не сломался, потому что внутри него уже давно нечему было ломаться — там остался лишь выжженная земля и упрямая воля дойти до конца, хотя бы из профессионального азарта.

«Я не сойду с ума, — подумал он, чувствуя холод камня на груди и теплое дыхание пса у колена. — Потому что безумие — это роскошь для тех, кому есть что терять».

Север поднял амулет. Камни в вороньих глазах вспыхнули, но их свет не разогнал тьму туннеля, а словно вступил с ней в резонанс. Стены живого коридора дрогнули, приглашая войти. Где-то в центре строя, на носилках, застонал легат Цереал. В полной тишине его бред прозвучал как пророчество:

— ...стены дышат... он видит нас через корни... не будите спящего...

— Легион! — голос Севера звучал глухо в ватном воздухе. — Оружие к бою не готовить. Щиты сомкнуть. Смотреть в затылок впереди идущему. По сторонам не глядеть. Слушать только мой голос! Он шагнул первым. Сапог погрузился во что-то мягкое и пружинящее, похожее на теплую плоть. Ацер заскулил, когда его лапы коснулись этой поверхности, но пошел следом за хозяином. Запах гнили усилился, к нему примешался сладковатый аромат старой крови.

— Вперед! — скомандовал он. Пять тысяч человек и один пес шагнули в бездну. В мертвой тишине, нарушаемой только ударами ног по земле и шепотом Кая:

— Сорок пять... сорок шесть... сорок семь…

Как только арьергард, тащивший на себе беспамятного легата, переступил порог арки, корни за их спинами пришли в движение. Медленно, с влажным чавкающим звуком, вход начал зарастать. Стволы сдвигались, переплетаясь, отсекая путь назад. Ряды деревьев смыкались, превращая пространство в какой-то чудовищный тоннель, стены которого пульсировали. Свет внешнего мира померк. Теперь их освещал только амулет Севера и гнилое свечение. Они были внутри.