Девятый легион: туман мертвых богов

Глава 6

На третий день марша время окончательно утратило свою линейность, превратившись в вязкую, серую субстанцию. Пять тысяч человек — Девятый Испанский — вгрызались в Каледонию, словно зазубренный нож в гниющую плоть. Дорога на север, символ власти Рима, теперь казалась чужой. Камни мостовой под ногами легионеров стали податливыми, почти теплыми, а гулкий топот пяти тысяч пар калиг тонул в бездонном Тумана, не давая эха.

Марк Север шел в середине строя первой когорты. Тяжелый щит-скутум привычно впивался в колено, а лорика сегментата натирала плечи. Справа от Марка, почти сливаясь с ним в едином ритме марша, шел Ацер. Огромный молосс двигался бесшумно, если не считать тяжелого, горячего дыхания. Север чувствовал пса рядом с собой, и ему становилось легче.

Марк вспомнил, как они встретились пять лет назад. Это была Германия — бесконечные леса, колючий снег и засады за каждым вторым деревом. Тогда Север еще не носил поперечный гребень примипила и не знал тяжести золотого перстня. Он был просто одним из тех центурионов, кто глотал пыль в хвосте колонны вместе с Титом. Девятый легион тогда знатно потрепали в предгорьях. Когда бой затих, Север наткнулся на остатки обоза своей когорты.

Среди перевернутых телег и изрубленных тел сидел Ацер. Он был изранен, шерсть на боку слиплась от черной, замерзшей крови, но он не скулил. Пес сидел на груди мертвого легионера — Тита, контубернала Севера, с которым они делили палатку и кашу последние три года. Тит был мертв уже несколько часов, но молосс никого не подпускал к телу. Он не лаял — у него не было сил, — он просто хрипел, скалясь каждый раз, когда кто-то из солдат пытался подойти, чтобы забрать жетон и похоронить покойного. Легионеры уже заносили пилумы, чтобы прикончить «бешеную скотину», когда подошел Север.

Марк посмотрел на пса. В глазах зверя не было ярости, только бесконечное, тупое упрямство. Север молча отодвинул наконечники копий своих людей. Он просто сел на корточки в шаге от Ацера, достал флягу и вылил воду себе в ладонь.

— Он мертв, Ацер, — негромко сказал Север, и его собственный голос показался ему чужим в морозном воздухе. — Его больше нет. А ты еще здесь. Пей, или умрешь вместе с ним.

Молосс выбрал жизнь.

За следующие пять лет Север взлетел по иерархии легиона с пугающей скоростью. Пока Туман и германские топоры выкашивали ветеранов, Марк просто шел вперед по освободившимся должностям. В офицерских палатках за его спиной шептались, и шепот этот был злым. Говорили, что Север пролез в примипилы не только по трупам, но и благодаря своему «проклятию» — странному дару видеть то, чего не видят другие. Офицеры постарше косились на него с опаской, считая, что его карьера пахнет не столько доблестью, сколько колдовством и дурными знамениями. Для них он был выскочкой, чьи глаза видели изнанку мира, и это пугало их сильнее, чем германцы.

Но Марку было плевать. Единственным существом, которое не искало в его взгляде тени безумия, был Ацер.

Сейчас Марк ощущал не только тяжесть железа. Через свой дар он видел, как Туман над колонной сгущается в некое подобие гигантской, призрачной птицы. Огромные, бледные крылья из тумана накрывали легион, и каждое движение солдат казалось Марку трепыханием мухи, запутавшейся в перьях колоссального хищника. Легион шел под эти крылья, становясь частью чужого, холодного существа.

Ацер чувствовал то же самое. Из его груди вырывался утробный рык — так рычит пес, когда видит врага, но еще не понимает, куда вцепиться. Короткая шерсть на загривке поднялась дыбом.

В подсумке на правом бедре воронья голова вела себя странно. Север чувствовал, как амулет дрожит, и отдает холодом прямо в кость.

Внезапно под тканью что-то шевельнулось. Вороний клюв, пробив ветошь, с силой сомкнулся на бедре Марка.

— Сука... — прошипел Север, едва не сбив шаг.

Холод парализовал ногу. В глазах потемнело, и на мгновение он увидел небо: там, в вышине, Туманный Орел раскрыл клюв, готовясь издать беззвучный крик, способный выжечь разум каждому, кто его услышит. Реальность начала осыпаться серой трухой, но в этот момент Ацер резко дернулся в сторону тумана, натянув сцепку на поясе Севера.

Рывок был такой силы, что Марка качнуло, а шипы на широком ошейнике пса больно царапнули его по ладони, которой он пытался придержать зверя. Эта внезапная встряска и тяжелое, злобное сопение пса под боком выдернули его из видения.

— Стой, — процедил Север, через силу возвращая чувствительность занемевшей ноге.

Он покрепче перехватил пилум. Орел в небе всё еще был там, но теперь Марк чувствовал ярость Ацера — приземленную, понятную и чертовски живую. Если этот пес готов грызть даже туман, значит, у них еще есть шансы.

— Север, не спи! — Луций, идущий рядом, подтолкнул его щитом. — Держи шеренгу, центурион сзади уже косится.

Марк выдохнул, чувствуя, как по ноге течет тонкая струйка крови. Амулет не просто кусался — он требовал внимания, указывая на то, что «верхний» хищник уже начал свою охоту.

Тиберий появился внезапно. Его лицо было серым, а глаза — лихорадочно блестели. Все эти три дня он не разговаривал с Марком, и Север понимал почему. Примипил был занят тем, что пытался сохранить какой-никакой порядок среди подступающего безумия, дыхание которого явственно ощущалось среди солдат. Марк слышал, о чем шепчутся легионеры но предпочитал не тратить время на лишние разговоры.

Тиберий поравнялся с Марком, подстроившись под мерный шаг когорты. Какое-то время они шли молча, окруженные лязгом металла и тяжелым дыханием сотен легионеров. Ацер, шедший у ноги Севера, при виде Тиберия глухо рыкнул, не поворачивая головы.

— Ты ведь тоже его слышишь? — негромко спросил Тиберий. Он не смотрел на Марка, его взгляд был прикован к Туману. — Этот звук... Как будто тысячи крыльев хлопают где-то позади. Помнишь, в лагере, когда все начиналось, я говорил тебе что начал слышать шум?

Север покосился на него. Он видел, как на виске Тиберия бьется жилка. Ацер рядом снова повел ухом и ощетинился, чуя страх, исходящий от примипила.

— Слышу, — ответил Марк. — И вижу, Тиберий. Мы идем в тени Орла, который не принадлежит Цезарю.

Тиберий сглотнул.

— О чем ты говоришь, Марк? Я думал, я схожу с ума. Вчера ночью я слышал, как Туман шепчет уставные команды. Только на языке, который звучит как треск ломающихся костей. Марк, я... я боюсь закрывать глаза. Мне кажется, если я перестану смотреть на солдат, они просто растворятся в этом мареве. Ацер внезапно дернулся, глухо клацнув зубами в сторону серой пустоты за плечом Тиберия. Примипил вздрогнул, едва не сбившись с шага.

— Твой пес... — Тиберий покосился на молосса. — Он тоже на взводе. Кажется, он видит этих «командиров» в тумане раньше нас.

Север внезапно поморщился и прижал ладонь к подсумку на бедре.

— Туман, — глухо произнес Марк. — Мы просто по-разному слышим то, что он говорит, но речь об одном и том же.

На секунду он замолчал, как бы в раздумьях. А потом произнес:

— Мне не дает закрыть глаза кое-что еще. Посмотри.

Он чуть отодвинул край ветоши в сумке. На бедре, сквозь прореху в тунике, виднелся свежий, иссиня-черный след от мощного клюва. Кожа вокруг раны была покрыта черной корочкой.

— Старухин ворон укусил меня, Тиберий. Прямо в строю, — Север скрипнул зубами, видя удивление на лице бывшего оптиона. — Эта тварь в сумке — не амулет. Ворон пробует меня на вкус. Он пьет мою кровь, чтобы я видел то же, что видит Туман сильнее. Кровь в обмен на зрение. Паршивая сделка.

Тиберий вздрогнул, глядя на рану. Ацер в этот момент потянулся мордой к подсумку, подозрительно принюхиваясь к запаху свежей крови, но Север грубо оттолкнул его голову коленом.

—- Проклятая старуха, — он сплюнул на землю.

В его глазах Север увидел нечто новое. Тиберий больше не был «золотым мальчиком» из Рима. Вчерашний оптион становился частью того же кошмара, в котором Север жил годами. И теперь Тиберий тоже мог слышать.

— Я молчал, потому что боялся, что если заговорю с тобой, то пути назад не будет, — признался Тиберий спустя недолгую паузу. — Что я окончательно переступлю черту, за которой обычный мир заканчивается.

— Ты ее уже переступил, когда мы вышли из Эборакума, — Север кивнул на подсумок, где ворон снова начал скрестись. — Теперь наша задача — сделать так, чтобы Туман нас не проглотил до того, как мы доберемся до Монс Граупиус.

Тиберий кивнул, вытирая пот со лба. Он выпрямился, снова становясь примипилом, и скрывая за этой маской свой страх.

— Я должен вернуться к голове колонны, — сухо произнес он, уже не глядя на Марка. — Цереал требует докладов каждые полчаса, а я больше не могу доверять своим глазам.

Он уже собирался шагнуть в сторону авангарда, но на мгновение задержался, глядя на Ацера, который проводил его тяжелым, немигающим взглядом.

— Марк, если сможешь... просто не давай ворону в сумке доесть твою ногу, — в голосе Тиберия промелькнула тень прежней иронии. — Ты нужен мне живым, когда мы дойдем до холмов.

Он зашагал вперед, обгоняя ряды первой когорты. Чем ближе он пробивался к авангарду, тем отчетливее чувствовал перемену атмосферы. Здесь, среди штабных офицеров, Туман пытались игнорировать с особым, аристократическим усердием.

Путь ему преградил трибун Кай. Он ехал верхом, закутавшись в дорогой плащ, и в его облике сквозила та холеная уверенность, которая в Каледонии выглядела почти святотатством.

— Примипил, — Кай кивнул с высоты седла, стараясь придать голосу веса. — Ты слишком много времени проводишь в хвосте. Легат интересовался, всё ли в порядке с дисциплиной в первой когорте.

Тиберий не замедлил шаг, вынуждая Кая разворачивать коня, чтобы продолжать разговор. — С дисциплиной всё в порядке, трибун, — отчеканил Тиберий. — В отличие от наших мулов. Животные чуют то, чего не хотят замечать люди в штабе.

Тиберий прошел мимо, даже не взглянув на трибуна.

В этот момент из серой стены Тумана вынырнул всадник — гонец, которого Тиберий отправил назад еще сутки назад. По приказу легата гонцы должны были доставить депеши командующим Второго и Двадцатого легионов: Цереал требовал, чтобы они немедленно снялись с зимних квартир и присоединились к его «триумфальному маршу». Легат хотел, чтобы вся мощь Рима в Британии видела его личную победу.

Гонец спрыгнул с коня, едва не повалившись на дорогу.

— Примипил... — выдохнул он, протягивая скрученный пергамент. — Ответа от легатов нет. Но на границе... я встретил разъезд с Вала. Они сказали, что никто не выйдет. Командование заперло ворота. Мы одни, господин.

Тиберий сжал пергамент так, что побелели костяшки. Значит, безумие Цереала осталось без поддержки, но и без присмотра. Теперь его некому было остановить.

Он нашел легата впереди, под охраной ликторов и знаменосцев. Квинт Петиллий Цереал сидел в седле неестественно прямо, словно его тело удерживал невидимый стальной каркас. Он перестал отдавать приказы по ситуации; вместо этого он постоянно сверялся с картами, которые в этом мареве были бесполезны, и вполголоса диктовал секретарю черновик будущего триумфа.

— Напиши: «Местные племена в ужасе бегут перед орлами Девятого...» — бормотал Цереал. — «Голова вождя Калгака станет достойным украшением моего триумфа у Монс Граупиус».

— Легат, — голос Тиберия прозвучал резко. — Новости. Второй и Двадцатый легионы не придут. Они остались за Валом. Приказано оборонять границу, а не расширять её. Мы одни в Каледонии.

Цереал медленно повернул голову. Его глаза лихорадочно блестели, отражая серый свет.

— Одни? — он улыбнулся, и эта улыбка была страшнее Тумана. — Нет, Тиберий. Мы не одни. С нами слава, которую не придется ни с кем делить. Эти трусы за Валом просто не достойны видеть то, что увидим мы.

Легат указал плетью в сторону заколоченной кареты Фабия, следовавшей чуть позади.

— Посмотри на декуриона. Он — символ нашего похода. Он борется с заразой внутри и побеждает. Если один человек может одолеть это, то что сделает целый легион? Завтра мы будем у холмов. Напиши это, секретарь. «Завтра Рим окончательно покорит север».

Легат махнул рукой, прерывая разговор, и снова ушел в свои грезы о триумфе. Тиберий посмотрел на Кая, ехавшего чуть позади. Молодой аристократ, некогда блиставший остроумием, теперь выглядел как собственная тень. Кай не смотрел на дорогу. Его взгляд был прикован к телегам обоза, где под рогожей скрывались бочки с «маслом Демосфена». Он знал цену этого света, и эта цена выжигала его изнутри.

— Он не слышит тебя, — тихо сказал Кай, когда Тиберий поравнялся с ним. — Для него мы уже в Риме. А всё, что происходит здесь — лишь досадная задержка перед аплодисментами Сената.

Тиберий не замедлил шага. Его калиги тяжело впечатывались в податливую, словно живую землю. Он молчал, и это молчание заставляло Кая нервничать. Трибуну нужно было оправдаться, превратить свою низость в «стратегическую необходимость».

— Послушай, — Кай придержал коня, склонившись к самому уху примипила. — Про то, что случилось в Эборакуме... Ты должен понять. Я сам договорился с Демосфеном. Неугасающее масло должно было стать моим триумфом, моим вкладом в поход. Но когда мои люди, которых я посылал к греку, перестали возвращаться... я понял, что в лавке поселилась какая-то дрянь. Что Туман уже там, внутри. Я ведь поверил Северу, когда он рассказал про Окулус.

Тиберий наконец повернул голову, и Кай едва не отшатнулся от тяжелого, свинцового взгляда.

— Ты знал, что там опасно, — негромко произнес Тиберий. — Знал, что твои люди пропали. И всё равно отправил нас в эту лавку.

— Потому что я знал, что Север выживет! — Кай почти сорвался на крик, но тут же понизил голос до шипения. — Марк — зверь, он чует эту мглу за милю. Ни один обычный солдат не вышел бы оттуда с грузом, а он — вышел. Да, я бросил вас в пекло, но я не на убой вас посылал! Я поставил на лучшее, что у нас было. Если бы не этот риск, у нас бы сейчас не было ни единой бочки, и мы бы сдохли в первую же ночь за Валом.

— Ты поставил чужую жизнь на кон, чтобы не проиграть в своей маленькой игре, — Тиберий остановился. — Ты знал, что Демосфен скорее всего уже переродился, и решил, что Севера не жалко. Что он выдюжит, переварит, отряхнется. А ты останешься в стороне — чистенький трибун со светящимся маслом в обозе.

— И я оказался прав! — Кай выпрямился в седле, пытаясь вернуть себе достоинство. — Марк жив, масло здесь. Легион идет вперед.

— Марк жив, но он больше не первое копье легиона. Он изгой, — Тиберий посмотрел на заколоченную повозку Фабия, колеса которой уныло поскрипывали в серой тишине.

— Но в этом-то нет моей вины! — Воскликнул Кай. — Я пытался ему помочь! И тебе тоже. Я написал приличествующий доклад в Рим, обставил все так, чтобы не было вопросов, и я же после этого виноват остался?!

Тиберий отвернулся и зашагал прочь, к голове колонны, не слушая трибуна. Кай остался сидеть в седле, нервно поправляя дорогую портупею. В этот момент из фургона Фабия донеслось длинное, влажное шипение, словно кто-то внутри пробовал воздух на вкус. Лошадь трибуна испуганно прянула в сторону, и Кай, вцепившись в луку седла, побледнел.

Колонна продолжала вгрызаться в бесконечную серую хмарь. Самым жутким местом легиона оставался арьергард. Там, в кольце угрюмых солдат, двигалась тяжелая грузовая повозка. Её борта, наспех оббитые войлоком, были наглухо заколочены досками так плотно, словно внутри везли разъяренного хищника.

Среди солдат ползли слухи. Говорили, что декурион Фабий болен странной лихорадкой, принесенной из Тумана, и скоро эта напасть может перекинуться на весь легион.

— Вчера префект лагеря заглядывал в отчеты лекарей, — шептал один легионер другому, опасливо оглядываясь на фургон. — Фабий не притронулся к еде с самого выхода. Мясо, хлеб, вино — всё остается нетронутым. Но вода... Клянусь Юпитером, они вливают в него по три амфоры в день. Он пьет так, будто в нем дыра, которую не залить.

— Его вообще кто-нибудь видел живым? — негромко спросил молодой гастат.

— Видел один... — старший легионер понизил голос до шепота. — Кассий из вьючного обоза. Третьего дня, когда повозка дернулась на ухабе, одна доска отошла и он заглянул в щель. Говорит, странно все. Тело лежит, в плащ завернуто, но когда Кассий позвал его, этот «плащ» зашевелился. Он клянется, что видел серое, блестящее пятно, похожее на речной ил. И глаза... Большие, немигающие.

Тиберий, подслушавший этот разговор, почувствовал, как во рту пересохло. Он прибавил шагу и нашел легата впереди, под охраной ликторов.

— Легат, — голос Тиберия прозвучал резко. — Я хотел поговорить о Фабий... Мы не можем игнорировать доклады лекарей. Солдаты напуганы.

Цереал медленно повернул голову. Его глаза лихорадочно блестели.

— Твой «провидец» Север обещал нам чудовище, — он выдавил холодную улыбку. — Он клялся, что Фабий обернется зверем. И что мы видим? Офицер болен. Да, у него жар, да, он пьет воду. Но у него всё еще две руки, две ноги и человеческое лицо. Где твои монстры, Тиберий?

Легат резко дернул поводья.

— Это просто горячка. Север — лжец и паникер. Когда мы достигнем Монс, я прикажу открыть фургон. Я выведу Фабия перед строем, и ты сам увидишь, как твои страхи рассыплются в пыль. Я сам заглядывал туда на рассвете — Фабий спал. Его кожа бледна, но это кожа римлянина.

Тиберий посмотрел назад, на заколоченную повозку, и не нашел что ответить. В этот момент из-под войлока донеслось шипение и медленный скрежет когтей по дереву. Тиберий почувствовал, как в висках запульсировала знакомая тупая боль. Цереал видел «человеческое лицо», потому что боялся увидеть что-то другое. Но за досками фургона уже давно не было человека. Там было что-то, что очень хотело пить.

Визуально Фабий действительно оставался человеком — если не считать того, что его кожа стала серой и приобрела странный, влажный блеск, а глаза перестали моргать.

— С-с-се-е-е-вер… — раздалось из кареты, когда она подпрыгнула на очередном ухабе.

Звук был таким тонким и пронзительным, что лошади в упряжке встали на дыбы, едва не опрокинув экипаж. Охрана, побледнев, начала нещадно стегать коней плетьми. В этом шепоте не было ни боли, ни просьбы. В нем было предвкушение.

К концу четвертого дня Туман окончательно перестал быть просто явлением природы. Он стал вязким, маслянистым и настолько густым, что легионеры на расстоянии вытянутого пилума видели лишь расплывчатые силуэты товарищей. Обычные факелы беспомощно чадили и гасли через минуту — Туману не нравился вкус обычного масла, он выпивал огонь, оставляя после себя лишь запах мокрой золы.

Перемены произошли неожиданно. Из простых клубов он превратился в хищного зверя. Движение дальше становилось опасным и более невозможным.

— Разливай нефть грека! — скомандавал Тиберий. Его приказ подхватили центурионы. — Зажигать жаровни! Живее, псы, или мы передушим друг друга в этой темени!

Когда первый факел, пропитанный черной жижей из бочек Демосфена, вспыхнул, строй невольно качнулся назад. Пламя взвилось вверх ядовито-зеленым, мертвенным сиянием. Огонь ревел с яростью голодного зверя, выбрасывая в воздух густой дым, от которого во рту оставался привкус горелого мяса и старой кожи.

Но этот свет работал. Зеленые лучи, словно раскаленные ножи, прорезали Туман, выжигая в нем каверны чистого пространства. И в этом неестественном сиянии окружающий мир предстал перед Девятым легионом в своем истинном обличье. И затем произошло нечто невообразимое, заставившее дрогнуть строй солдат.

Лес перестал быть лесом. Деревья в зеленом свете казались сотворенными из ороговевшей серой плоти. Кора на них бугрилась узловатыми мускулами и вздувшимися венами, по которым, казалось, пульсировала темная влага. Сучья медленно, с тягучим стоном, изгибались вниз, словно пальцы паралитика, пытающегося нащупать шлемы проходящих под ними людей.

— Не смотри вверх, Луций. Смотри на пятки впереди идущего, — сквозь зубы бросил Север. Он чувствовал, как ворон в сумке зашевелился, впиваясь когтями в его бедро. Боль помогала не сойти с ума, но она была нестерпимой. Его «дар» бесновался как никогда раньше. Бывший примипил быстро понял, что может произойти дальше.

Луций, молодой гастат, чей щит заметно дрожал, сглотнул ком в горле. Его глаза были расширены, в них отражалось ядовитое зарево факелов. Он с ужасом таращился на отсветы пламени, и сбил шаг. Ацер мгновенно среагировал — он жестко боднул Луция в бедро широким лбом, возвращая парня в реальность.

— Марк… — Сказал гастат, — они ведь зовут. Ты слышишь? — его голос сорвался на шепот.

— Кто зовет? — Север схватил его за плечо, встряхивая. — Нет здесь никого. Только мы и грязь.

— Мать... — Луций всхлипнул, не отрывая взгляда от пульсирующего дерева у обочины. — И центурион Глабр, который остался в Окулусе. Он говорит, что в Тумане не больно. Говорит, что нужно просто снять доспех, он слишком тяжелый...

Лес шептал. Это были тысячи голосов, сливающихся в единый белый шум, напоминающий шелест мириад перьев. Они звали солдат по именам, обещали покой, умоляли остановиться и просто лечь в теплую, мягкую жижу, которая когда-то была дорогой.