Девятый легион: туман мертвых богов

Глава 5

Ацер подошел к туше, брезгливо обнюхал край вздувшейся кожи и тут же отпрянул, яростно вытирая морду о солому на полу.

— Бери бочки, — приказал Север, вытирая клинок о край рогожи. — Нам нужно уходить.

Тиберий бросился к ряду запечатанных емкостей у дальней стены. Он схватил одну из них, пытаясь подтащить к телеге, но крышка, плохо пригнанная, соскользнула. Парень заглянул внутрь и замер.

— Марк... иди сюда.

В багровом свете догорающих углей было видно, как в густой, переливающейся радужной пленкой масла что-то тускло блестит. Север подошел и, не колеблясь, погрузил руку в маслянистую жижу. Ацер встал рядом, положив голову на край бочки. Он издал тихий, утробный рык и прижал уши.

Пальцы Севера нащупали холодный металл.

Он вытащил на свет небольшую медную пластинку на кожаном шнурке. Жетон Десятого манипула. На нем четко читалось имя: Тит Флавий.

— Я видел его позавчера вечером у штаба, — голос Тиберия стал бесцветным. — Кай похоже отправил его сюда. Сказать греку, чтобы тот поторопился с заказом. Флавий просто зашел в эти двери...

Север нащупал в бочке еще один жетон, потом еще один. Клеймо за виском отозвалось резкой, холодной болью. Перед глазами всплыла картина: Демосфен, обезумевший от шепота Тумана, перерезает глотки посыльным Кая прямо над чанами, веря, что свежая кровь легионеров наделит обычную нефть силой гореть в этой магической мгле.

— Кай не знал, — хрипло произнес Север, сжимая жетоны в кулаке так, что края впились в ладонь. — Вчера он договаривался с алхимиком. Но Туман в этой низине превратил грека в чудовище за считанные часы. Когда его люди перестали возвращаться, Кай понял, что сделка протухла, и послал нас — тех, кто сможет забрать груз силой, не задавая вопросов.

Ацер сильно толкнул Севера лбом в бедро, заставляя того поторопиться.

— Он отправил нас на бойню за этим «священным» маслом? — Тиберий с омерзением посмотрел на бочки. Ацер ответил ему коротким вздохом и направился к выходу.

— Он отправил нас за единственным шансом легиона не сдохнуть в поле, — Север швырнул жетоны в кошель на поясе. — И мы единственные кто мог это масло забрать. Грузи, парень.

— Мы не можем это взять, Марк… — голос Тиберия дрогнул. — Это осквернение.

Север посмотрел на жетон в своей ладони. — Если мы не возьмем это масло, мы все скоро станем такой же нефтью в бочках следующего торговца. Загружай, Тиберий. Мы вернем их души легиону через этот огонь. Это — единственная почесть, которую мы можем им оказать.

Они грузили бочки в тяжелом, давящем молчании. Стук дерева о борта телеги казался святотатством, грохотом костей в пустом храме. Когда последняя емкость заняла свое место, Север накрыл груз грубой рогожей и навалился плечом на задний борт.

— Толкай, — скомандовал он. — В сторону южных ворот.

Они выкатили телегу, намереваясь срезать путь через торговые ряды, но город внезапно стал чужим. Север отлично знал Эборакум, он мог пройти к Южному подъему с закрытыми глазами, но сейчас знакомые повороты вели в никуда. Переулок, который должен был вывести к рыночной площади, внезапно закончился глухой стеной, поросшей склизким мхом, а через минуту они обнаружили, что снова стоят у кромки воды, в десяти шагах от склада Демосфена.

Ацер шел первым, но теперь он постоянно оглядывался на Севера, тихо ворча и морща нос. Его лапы то и дело зависали в воздухе, прежде чем коснуться камней. Пес чувствовал, что дорога под ним пахнет речным илом, хотя глаза видели стены домов.

— Проклятье… мы кружим, — Тиберий в панике оглядывался. — Марк, мы только что прошли этот дом! Туман… он словно переставляет улицы местами.

— Это не город изменился, это наши глаза лгут, — Север сжал рукоять меча до белизны в костяшках. Его «дар» за виском пульсировал в такт этому искажению пространства, вызывая тошноту. — Ищи ориентиры, которые нельзя сдвинуть. Реку или склон холма.

Север свистнул псу, подзывая его ближе. Ацер подошел, и начал описывать круги вокруг телеги, шерсть на его холке стояла дыбом. Когда они в очередной раз оказались у кромки воды, в десяти шагах от склада Демосфена, пес замер и оскалился в сторону причал.

Но река Уз казалась застывшим дегтем, а береговая линия расплывалась в сером киселе. В этой низине, у самой воды, Туман висел так плотно, что звуки каструма наверху глохли, превращаясь в неразборчивый гул.

У самой кромки причала, над телом какого-то бедолаги в обрывках туники, они увидели склонившуюся фигуру. Это была старуха. Ацер припал к земле, вытянув шею, и зарычал. Он пристально следил за каждым ее движением

На старухе был тяжелый плащ из облезлых волчьих шкур, расшитый острыми костяными иглами и потемневшими медными монетами, которые глухо звенели при каждом её движении. Её огненно-рыжие волосы, когда-то яркие, а теперь выцветшие и спутанные в жесткую паклю, закрывали часть лица.

Старуха не искала деньги. Её костяной нож медленно вскрывал грудную клетку мертвеца, и она с пугающим вниманием всматривалась в то, как серый пар сочится из разреза вместо крови.

— Эй! — Тиберий вскинул меч. — Что ты творишь?

Ацер мгновенно встал между Тиберием и старухой, закрывая парня своим телом. Он не сводил глаз с костяного ножа, его челюсти были полуоткрыты, готовые сомкнуться на руке гостьи при малейшем резком движении.

Старуха медленно выпрямилась. Её лицо, изрезанное морщинами и густо измазанное синей вайдой, напоминало маску из сушеной кожи. Ацер не сводил с нее глаз. Она вытерла нож о шкуру, и медные бляхи на её груди согласно звякнули.

— Гляжу, как глубоко зашли корни, — проскрипела она. — В низинах Туман уже наелся. Скоро он поползет выше.

— Марк… — Тиберий оглянулся на темные окна жилых лачуг порта. — Там же люди. Мы просто уйдем? Оставим их всех здесь?

Север посмотрел на бочки, потом на Тиберия. В его взгляде не было безразличия — только тяжелая, свинцовая усталость солдата. — У нас всего пять бочек, парень. Мы не сможем осветить этим маслом весь Эборакум. Наша задача — вывести тех, кто еще может держать щит. Это всё, что мы можем сегодня.

Старуха внезапно замерла. Она подошла ближе, и её белесые глаза впились в лицо центуриона. — О... Меченый.

Север застыл. — Как ты меня назвала? — выцедил он, хватая её за предплечье. Его «дар» за виском отозвался резкой, пульсирующей болью.

— От тебя тянет холодом, как из открытого погреба посреди лета, — старуха оскалила десны. — Хозяин Дорог выдохнул тебе в лицо. Ты слышишь его шепот, верно? Поэтому ты еще не стал куклой. Ты видишь, как он крадет у вас дорогу, путая следы.

— Кто ты такая? — Север сильнее сжал её руку.

— Те, кто еще помнит старый язык, зовут меня Брега, — она не пыталась вырваться. — Я та, кто видит изнанку. И я помогу тебе, Меченый. Не из любви к твоему железному Риму — он и так пахнет мертвечиной. Мне просто любопытно, как долго ты продержишься, прежде чем твой разум лопнет. Таких, как ты, Туман ломает с особым хрустом.

— Нам нужна дорога, старая, — прорычал Север, перехватывая её руку. — Город меняется. Улицы ведут по кругу. Нам нужно выбраться к Южному подъему, пока Легион не ушел.

— Дорога? — Брега криво усмехнулась. — Вы, римляне, думаете, что если вымостили землю камнем, то она принадлежит вам. Но теперь здесь правит Хозяин Серых Дорог. Он переставляет ваши тупики, как фигуры на доске. Он путает ваши мысли, пока вы не забудете, зачем вообще куда-то шли.

— Кто это такой? — Север сжал её костлявое запястье сильнее. — Очередной лесной бог, которого мы не успели распять?

Старуха внезапно зашлась в сухом, лающем смехе, от которого медные монеты на её груди зашлись безумным звоном. Она смеялась долго, до хрипа, запрокинув голову к серому небу.

— Бог? — выдавила она сквозь кашель. — Нет, Меченый. Он не бог. Он — то, что остается, когда боги умирают от страха. Он и есть этот Туман, он — пустота между твоими вдохами. И он уже пробует тебя на вкус.

Она резко оборвала смех и снова впилась в него взглядом. В её глазах мелькнуло нечто, похожее на азарт игрока, ставящего последнюю монету на обреченную лошадь.

— Чтобы ты не захлебнулся в его объятиях раньше времени, я дам тебе то, чего не купишь за всё золото вашего императора. Ты — слишком редкая забава для этого неба, чтобы позволить тебе ослепнуть на первом же повороте.

Брега запустила руку в глубокую складку своего плаща, и медные монеты отозвались нестройным, тревожным звоном. Когда она разжала кулак, на её ладони, испачканной в золе, лежал предмет, от которого Тиберий невольно отшатнулся, прошептав молитву Марсу.

Это была голова ворона — искусно мумифицированная, с плотно прилегающими черными перьями, которые отливали нездоровым синеватым металлом. Вместо глаз в пустые глазницы птицы были вставлены два необработанных рубина. В тусклом свете камни казались тлеющими углями, внутри которых билась чья-то ярость.

— Возьми, Меченый, — проскрипела старуха, протягивая амулет Северу. Когда Брега разжала кулак, Ацер внезапно осел на задние лапы и издал тонкий свист. Он оскалился, но в этом оскале не было агрессии — только первобытный ужас перед мертвой вещью, в которой теплилась чужая жизнь.

— Ворон видит то, что скрыто за пеленой. Он не укажет тебе путь домой, потому что дома у тебя больше нет. Но он не даст Туману выпить твою память.

Тиберий невольно отшатнулся, его рука метнулась к поясу, нащупывая меч.

— Клянусь Юпитером, Марк, это уже слишком... Выбрось эту гадость! Это же чистое проклятие!

Север помедлил, глядя на жуткий дар. Как только его пальцы коснулись сухой кожи птицы, рубины на мгновение вспыхнули алым, отразившись в расширенных зрачках центуриона. Резкая, изматывающая боль в виске, которая грызла его последние часы, внезапно утихла. Это не было исцелением — скорее, амулет подействовал как ледяной компресс на воспаленную рану. Гул Тумана в ушах стал тише, а окружающий морок перестал казаться живым и голодным.

— Зачем это мне? — Марк сжал птичью голову в кулаке. Она была неожиданно тяжелой и горячей, словно птица только что перестала дышать.

— Чтобы ты не ослеп, когда улицы начнут таять, как воск, — Брега оскалилась. — Когда ты почувствуешь, что забываешь собственное имя — посмотри в эти глаза. Это якорь, римлянин. Если потеряешь его — станешь одним из тех, кто блуждает в белом нигде, вечно ища дорогу, которой не существует.

— Почему я должен тебе верить? Откуда мне знать, что я пойду этим путем, не заблужусь в тумане?

Хотя Север уже знал ответ. Его «Дар» говорил, что старуха не врет.

Марк спрятал воронью голову в кожаный подсумок на поясе. Он чувствовал, как сквозь плотную ткань бедро обжигает неестественным теплом. Пес тут же подошел и осторожно, едва касаясь, ткнулся носом в бедро хозяина, словно проверяя, остался ли тот прежним.

— Иди, Меченый, — старуха отступила в тень, её рыжая пакля волос слилась с серой дымкой. — Твое время вытекает, как кровь из перерезанного горла. Твоя дорога лежит через кожевенные стоки. Пока что.

— Марк, идем! Плевать на ведьму! — Тиберий уже развернул телегу к темному проему стока. — Слышишь? Трубы в крепости! Они поют выход!

Север в последний раз взглянул на место, где стояла Брега, но там уже не было ничего, кроме клубящегося пара.

— К стокам, — скомандовал он. — Если опоздаем — амулет нам не понадобится. Нас распнут прямо на воротах.

Зев стока встретил их густой, почти осязаемой вонью. Здесь стоял удушливый аромат гниющих шкур, дегтя, мочи и едких квасцов, которые кожевники Эборакума сливали сюда десятилетиями. Кислая вонь была настолько плотной, что, казалось, её можно резать ножом.

— О боги… — Тиберий прижал локоть к носу, его лицо мгновенно позеленело. — Я лучше дам себя сожрать Туману, чем утону в этом дерьме.

— Заткнись и толкай, — процедил Север. Его глаза слезились, а горло саднило, но он чувствовал: здесь, под низкими сводами из грубого камня, Туман отступил. Серая взвесь неохотно втягивалась в туннель всего на пару шагов и бессильно рассеивалась. Ацер вошел в сток последним. Ему пришлось хуже всех: чувствительный нос пса буквально разрывало от вони нечистот. Он шел, низко опустив голову, почти касаясь мордой жижи. Они по колено ушли в липкую жижу. Телега шла тяжело, колеса то и дело застревали в месиве из отходов и костей животных. Стены стока, покрытые слоем черной плесени, сдавливали их с двух сторон. Тишина здесь была абсолютной, если не считать хлюпанья их шагов и тяжелого дыхания.

В какой-то момент Север почувствовал странное шевеление у бедра. Кожаный подсумок, где лежала воронья голова, начал нагреваться.

Сначала это было едва заметное тепло, но через несколько шагов подсумок начал пульсировать в ритме его собственного ускоряющегося сердца. Сквозь щели в коже просочился тонкий, как игла, луч алого света.

— Марк… твоя сумка… — прошептал Тиберий, указывая дрожащим пальцем на кровавое сияние. — Она горит?

— Не останавливайся, — отрезал Север.

Он оглянулся. Сзади, там, откуда они пришли, вход в сток начал медленно затягиваться серым маревом. И в этом мареве, на границе света и тени, Север увидел очертания. Это не были «пустые» — те двигались дергано, как сломанные марионетки. Эти фигуры скользили плавно, почти бесшумно, перетекая из тени в тень. У них не было лиц, только вытянутые, текучие силуэты, напоминающие голодных гончих.

Амулет в сумке обжег бедро холодом. Один из рубинов в глазнице ворона вспыхнул так ярко, что осветил свод туннеля над ними. И тогда Север увидел: потолок стока был усеян мириадами белых нитей, похожих на грибницу. Они тянулись вниз, раскачиваясь от их дыхания, словно живые щупальца, ищущие плоть.

— Вниз! Головы ниже! — крикнул Север, хватая Тиберия за загривок и пригибая к самой жиже.

Телега с грохотом пронеслась под ковром из нитей. Север чувствовал, как амулет буквально кричит в его сознании, создавая вокруг них крошечный кокон «реальности». Там, где проходил алый свет рубинов, белые нити с шипением сворачивались и чернели, открывая им путь.

— Мы почти на месте, — выдохнул Север, видя впереди слабую полоску света. — Еще немного!

Сток закончился внезапным обрывом в дренажную канаву у подножия холма. Они буквально вывалились наружу, покрытые черной слизью, вонючие и измотанные. Ацер, оказавшись на свободе, первым делом начал неистово отряхиваться, разбрызгивая вонючую жижу во все стороны. Его шерсть свалялась в грязные сосульки, а глаза покраснели. Он встал рядом с телегой, тяжело дыша и высунув язык, но его взгляд был прикован к южным воротам. Над ними возвышались массивные стены Каструма, а за ними… за ними гремели барабаны.

— Успели… — Тиберий упал на колени, жадно хватая ртом холодный воздух, который после вони стоков казался сладким, как вино.

Север не слушал его. Он смотрел на подсумок. Свет рубинов погас, но голова ворона всё еще была горячей.

Каструм превратился в закупоренную бутылку: работала только калитка, через которую по одному просачивались дозоры. Кай ждал их в тени караульной пристройки. Рядом не было никого, кроме двух ауксилариев с факелами.

Когда телега, скрипя несмазанными осями, выкатилась из мглы, Кай сделал шаг вперед, но тут же остановился, непроизвольно зажав нос краем плаща. От телеги и от самих солдат несло не просто гарью, а тошнотворным, сладковатым запахом жженого жира и щелока.

— Боги… — выдохнул Кай. — Что это за вонь?

Север и Тиберий не ответили. Они выглядели как выходцы с того света. Север сорвал с себя шлем и подошел к каменному корыту для водопоя. Ацер, покрытый слоем зловонной слизи, прошел мимо трибуна, намеренно задев его полы своим грязным боком. Пес не взглянул на офицера — он направился прямиком к корыту вслед за хозяином. Пока Север окунал голову в ледяную воду, Ацер жадно лакал ее, шумно плескаясь и смывая с морды привкус нечистот. Тиберий рядом содрогался в сухой рвоте, выплескивая воду на грудь.

Кай подошел ближе, брезгливо огибая грязные лужи. — Масло? — коротко спросил он.

Север выпрямился, вытирая лицо мокрой туникой. Его глаза, воспаленные и жесткие, впились в лицо трибуна.

— Масло доставлено, Кай. Но я хочу кое-что спросить.

Трибун едва заметно вздрогнул, но промолчал.

— Ты ведь не просто так отправил нас двоих, верно? — Север сделал шаг вперед, нависая над трибуном. — Вчера ты послал к Демосфену гонцов за новостями о грузе. Когда никто не вернулся, ты прикинул шансы и понял, что в порту творится чертовщина, которую твой устав не описывает. И понял это после того, как услышал мой доклад об Окулусе. Ты отправил нас проверить, насколько глубоко зашла гниль.

Север резко схватил Кая за руку, силой разжав его ладонь. С сухим, металлическим звоном он высыпал в руку трибуна горсть тессер. Они были липкими от странной, желтоватой смазки. Ацер в этот момент перестал пить. Он поднял голову, и с его брылей на камни потекла вода, смешанная с черной жижей. Пес глухо зарычал — не на Кая, а на тессеры в его руке.

— Вот твои посыльные. Мы вытащили это из чанов на складе. Твой Демосфен не сошел с ума от страха, Кай. Он переродился. Туман поглотил его, превратив в жестокую тварь. Но он оказался верным сыном Рима — практичным до мозга костей. Это существо догадалось добавлять кровь в масло. И использовал для этого твоих гонцов. Он перерабатывал их на топливо, чтобы выполнить твой заказ.

Кай побледнел. Его взгляд застыл на жетонах, покрытых человеческим жиром.

— В этих бочках не просто нефть, Кай, — тихо добавил Север, и в его голосе послышался металл. — Там то, что осталось от твоих солдат. Ты получил свой груз. Теперь ты доволен?

Кай сглотнул, глядя на маслянистые тессеры в своей ладони. Его лицо внезапно исказилось, теряя благородную непоколебимость. Он судорожно выдохнул, и на мгновение Север увидел в его глазах не трибуна, а напуганного человека.

— Клянусь Юпитером... Марк, я не знал, — Кай заговорил быстро, почти задыхаясь. — Я клянусь всеми богами, я не мог представить, что Демосфен... что он зайдет так далеко. Я просто хотел спасти легион! Прости... я не хотел такой цены.

Но слабость длилась недолго. Кай выпрямился, и его лицо снова превратилось в непроницаемую маску имперского чиновника.

— Впрочем, — Кай вернул себе ледяной тон, — общее благо требует жертв, примипил. Какая разница, от меча пал солдат или стал маслом для ламп, если в итоге это послужит спасению орла легиона? Таков счет Рима.

При этих словах Ацер сделал шаг вперед. Он не лаял, не скалился, но его тяжелый, немигающий взгляд желтых глаз уставился прямо в лицо Кая. Животное чуяло фальшь и страх, скрытые за высокомерным тоном. Под этим пристальным взглядом зверя трибун невольно отступил на полшага, едва не поскользнувшись в грязи.

— Счет Рима? — Тиберий, до этого молча оттиравший грязь с доспехов, шагнул вперед. Теперь, в звании примипила, он больше не стоял за спиной Севера как тень. Он возвышался над Каем, и от него исходил тяжелый запах стоков и смерти. — Ты говоришь о счете, трибун, сидя в чистой палатке. А я своими глазами видел, какой ужас сотворяет этот Туман с людьми. Я видел, как те, кого ты называл друзьями, превращают твоих солдат в растопку.

Тиберий брезгливо сплюнул под ноги Каю, прямо на испачканную карту.

— Ты хочешь, чтобы Девятый шел за тобой? Римляне не ходят за теми, кто путает легионеров с дровами. Сейчас я пойду в преторий, и если там еще осталась хотя бы капля горячей воды в банях, я ее заберу. Примипил легиона не выйдет к своим центуриям, воняя как падаль из кожевни. Это вопрос достоинства, трибун. Того самого, о котором ты так любишь писать в донесениях.

Кай открыл рот, чтобы что-то возразить, но натолкнулся на взгляд Тиберия — тяжелый, офицерский взгляд человека, который больше не боится выговоров.

— Полчаса, Кай, — отрезал Тиберий. — Дай моим людям смыть это дерьмо и получить двойную порцию вина. Иначе ты сам будешь толкать эти бочки до самого Вала. Марк, идем. В банях сейчас должно быть пусто — все уже на стенах.

Север коротко кивнул. Кай остался стоять у корыта, сжимая в руке жирные тессеры. Тиберий развернулся и зашагал прочь. Север молча последовал за ним. Ацер задержался на секунду. Он подошел к упавшей на землю тессере, которую Кай выронил от неожиданности, и коротко фыркнул, словно ставя точку в этом разговоре. Затем пес трусцой догнал хозяина, оставляя трибуна одного в окружении зловонных бочек и теней каструма.

Бани претория встретили их неестественной тишиной. Обычно здесь стоял гул голосов, смех и лязг скребков, но сейчас лишь капли воды гулко падали на мраморный пол. Пар поднимался над тепидарием, смешиваясь со слабым светом факелов.

Ацера они оставили у дверей. Едва войдя, Тиберий сбросил с плеч испачканный плащ и начал расстегивать ремни лорики. Его руки всё еще подрагивали.

— Он ведь знал, Марк, — не оборачиваясь, глухо произнес Тиберий. — В глубине души он всё понимал. Просто Кай из тех людей, которые предпочитают, чтобы за них руки марал кто-то другой.

Север сел на каменную скамью, чувствуя, как каждая мышца в теле превращается в свинец. Он вытащил из подсумка мумифицированную голову ворона. В полумраке бани рубины в её глазницах казались черными, мертвыми.

— Все мы теперь мараем руки, Тиберий, — Север посмотрел на амулет. — Кто кровью, кто жиром, а кто этим... варварским колдовством.

Он зачерпнул ковшом горячую воду и вылил себе на голову. Пар на мгновение скрыл его лицо. — Смывай быстрее. Туман не будет ждать, пока мы закончим. Хозяин Дорог уже стоит у ворот.

Южные ворота Эборакума стонали под напором ветра, когда тяжелые засовы поползли в стороны. Легат Цереал, выпрямившись в седле, первым направил коня в белую стену. Когда ворота начали медленно расходиться, легат не просто направил коня вперед — он двинулся так, будто перед ним не было непроглядной белой хвори, а расстилались залитые солнцем сады Палатина.

Он не оборачивался. Его взгляд был устремлен в пустоту. Сразу за ним, по правую руку от золотого орла, ехал Тиберий. Его новая лорика мускулата сияла, а высокий гребень шлема рассекал мглу, но лицо примипила было серым, как свинец. Он чувствовал на себе тысячи взглядов — солдаты искали в нем уверенность, которой у него не было.

Цереал что-то шептал — не молитвы богам и не приказы офицерам. Это был сухой пересчет должностей, титулов и будущих триумфальных наград.

— Пятая часть добычи — в казну... — доносился до Тиберия его безжизненный шепот. — Золотой венок от сената... Арка у форума... Я впишу этот поход в анналы как «Умиротворение Севера». Слышишь, Тиберий? Они назовут меня Maximus... Величайший.

Цереал перестал видеть смерть и гниль; он видел только свой будущий триумф, и этот фанатичный блеск в глазах пугал солдат больше, чем сам Туман. Легат медленно поднял руку в латной перчатке, давая сигнал.

Тиберий, почувствовав, что момент настал, глубоко вдохнул, наполняя легкие сырым, холодным воздухом. Его голос, усиленный эхом каменной арки, ударил по замершим рядам:

— Signifer, move signa! — проревел примипил. — Aquilifer, progredere!

Из тени ворот выступил аквилифер. Золотой орел Девятого легиона — Aquila — качнулся и двинулся вперед. В белом мареве Тумана золото не сияло; оно казалось тусклым, почти медным, словно сама аура легиона сопротивлялась этой пустоте. Следом поплыли сигны — значки центурий, их металлические ладони и венки глухо позвякивали в такт шагам.

— Легион! Шагом... МАРШ! — скомандовал Тиберий.

Удар тысяч калиг о камни был единым и тяжелым. Колонна пришла в движение.

Кай ехал чуть позади, сгорбившись, словно внезапно постарел на десять лет. Его пальцы, испачканные жиром с тессер, судорожно сжимали поводья. Он старался не смотреть на бочки с маслом, которые везли в середине колонны.

В самом центре арьергарда, среди рядовых первой когорты, мерно шагал Марк Север. Рядом с ним неотступно следовал Ацер. На бывшем примипиле теперь была простая, видавшая виды лорика segmentata, на плече — тяжелый пилум. Он ничем не выделялся из толпы ветеранов, кроме того, что вокруг него всегда оставалось чуть больше свободного пространства. Солдаты инстинктивно сторонились его, чувствуя холод. Разве что на правой руке Севера по-прежнему тускло поблескивала маника — тяжелый сегментированный наруч, защищавший плоть от плеча до самого запястья. Эту деталь доспеха, обычно полагавшуюся лишь штурмовым отрядам, ему позволили оставить в знак былых заслуг.

Замыкала строй странная повозка. Это была закрытая повозка, обитая изнутри тяжелым войлоком, окна которой были наглухо заколочены досками. Кони, тянувшие её, постоянно хрипели и пытались сорваться с места, чувствуя то, что находилось внутри.

Когда колеса повозки пересекли линию ворот, изнутри донеслось длинное, влажное шипение. Это не был человеческий голос. Это был звук трения чешуи о дерево, смешанный с клокотанием жидкости в легких.

— С-с-се-е-е-вер… — выдохнул голос из щелей кареты.

Легионеры, шагавшие рядом, вздрогнули и покрепче перехватили щиты. Звук был таким отчетливым, словно Фабий шептал каждому прямо в ухо.

— Он зовет тебя, Марк, — прошептал стоящий рядом легионер, побледнев. — Твой друг… он всё еще там?

Север не повернул головы. Его взгляд был прикован к спине Тиберия впереди. — То, что там сидит, мне не друг, — отрезал он.

В этот момент Туман окончательно сомкнулся за их спинами. Звуки города — лай собак, скрип ворот, крики оставшихся — исчезли мгновенно. Остался только ритмичный, сводящий с ума топот тысяч ног и это прерывистое, свистящее «Се-е-е-вер», доносившееся из закрытой кареты.

Север посмотрел на телегу обоза, где под слоем рогожи были спрятаны бочки с нефтью, взятой у Демосфена.

Легион входил в леса Каледонии. Туман тут же сомкнулся за их спинами, отрезая путь назад к Эборакуму. Город исчез, словно его и не было. Осталась только змея легиона, ползущая в пасть к Хозяину Серых Дорог.

И где-то в середине строя, в запертой карете, Фабий издал долгий, захлебывающийся хрип, и в щели между досками высунулся длинный, серый палец, лишенный ногтя. Он на мгновение поскреб воздух и скрылся обратно.