Девятый легион: туман мертвых богов

Глава 23

Кай и Тиберий молчали. Ацер следовал рядом с Севером.

— Марк... — Тиберий наконец решил перервать тишину. — Мы идем уже вечность. Ты уверен, что выход близко?

— Выхода нет, — голос Севера звучал глухо, как эхо в колодце. — Есть только путь, который я прокладываю.

Ацер ковылял впереди. Пес рычал на темноту, разгоняя тени. Он чувствовал перемену в хозяине, но его верность была сильнее страха. Для зверя Север оставался вожаком, даже если теперь пах не потом и железом, а грозой и старым пеплом.

Они вышли в огромный зал, своды которого терялись в вышине. Это было то самое место, где они когда-то вошли в «чрево». Но теперь оно было пусто. И проход был закрыт. Там, где раньше пульсировала живая арка, теперь стояла сплошная стена камня.

Кай упал на колени, выронив меч.

— Тупик... — прошептал он, и его голос сорвался на визг. — Мы заперты! Он таки забрал нас с собой! Мы останемся здесь навсегда! Здесь были солдаты, где они?!

Тиберий с размаху ударил эфесом меча по стене. Клинок высек искру, но на серой поверхности не осталось даже царапины.

— Проклятье! — взревел он, пиная камень. — Марк! Что делать?!

Север медленно подошел к стене. Он поднял голову, вглядываясь в структуру преграды. Его глаза, лишенные белков, на мгновение полыхнули белым огнем. Он видел не камень. Он видел ткань реальности, сшитую грубыми нитками чужой магии. И теперь, когда Хозяин был мертв, эти нити ослабли. А внутри него, в груди, билась сила, способная рвать такие нити, как гнилую пряжу.

— Отойдите, — сказал Север.

Тиберий схватил Кая за шиворот и оттащил назад. Ацер отбежал, поджав хвост.

Север поднял Аквилу. Черный Орел, впитавший в себя ужас легиона и смерть бога, вдруг задрожал. Тяжелый гул передавался в руки, в плечи, в пол. Север глубоко вздохнул.

— Эта реальность — просто сон мертвеца, — пророкотал он. Голос его набрал силу, от которой с потолка посыпалась пыль. — А я умею будить.

Он занес Аквилу. Мышцы, налитые нечеловеческой силой, вздулись.

— Я разрушу этот склеп, — выдохнул Север. — Я вернусь к своему легиону. Даже если для этого придется сломать хребет мирозданию.

Удар. Он ударил кулаком в центр стены. Раздался звук, похожий на треск разрываемой парусины, усиленный в тысячи раз. По стене, от точки удара, побежали черные трещины. Они светились черным светом, светом абсолютной пустотой. Камень застонал. Мертвая плоть мира не выдержала напора Сущности, которая жаждала свободы.

— Открывайся! — заревел Север.

И вдруг стена задрожала и рассыпалась, превратившись в вихрь серого праха. В пролом хлынул воздух. Настоящий, холодный, сырой воздух Британии, пахнущий дождем и вереском.

Свет — тусклый, серый свет пасмурного дня — ударил им в глаза, ослепляя после вечной тьмы. Север шагнул в пролом, прижав к себе Орла. За ним, щурясь и не веря своим глазам, побрели Тиберий и Кай.

Они вышли на склон холма. Внизу, в долине, стоял туман — но это был обычный туман. Среди валунов и жесткого вереска, сбившись в кучу, как стая замерзших волков, сидели и лежали люди. Полсотни человек. Всё, что осталось от легиона. Грязные, обмотанные окровавленными тряпками, похожие на призраков. Кто-то точил обломок меча о камень, кто-то просто смотрел в серое небо пустыми глазами. Они никуда не ушли. Им некуда было идти. Они просто ждали конца, глядя на глухую скалу, поглотившую их командиров.

Когда часть скалы вдруг осыпалась серым прахом и из пролома вышла фигура с Черным Орлом, над склоном повисла мертвая тишина. Люди медленно, не веря своим глазам, начали подниматься. Север поднял изуродованный штандарт высоко над головой.

— Легион! — его голос, усиленный магией, раскатился над долиной как гром. — Мы вернулись!

И пятьдесят глоток ответили ему единым, яростным ревом, в котором было больше жизни, чем во всем этом мертвом острове. Север обвез взглядом людей. Солдаты смотрели на него с суеверным ужасом и благоговением. Они видели, каким он вернулся.

— Домой, — сказал Север.

Наступила тишина. Пятьдесят человек стояли посреди пустоши, глядя на своего командира. Они были живы, но они были посреди враждебной земли, без еды, без обоза, с оружием, которое больше годилось для свалки.

Тиберий подошел к Северу. Он вытер лицо, размазывая грязь.

— Куда теперь, Марк? — спросил он тихо. — Эборакум далеко. Мы не дойдем. У парней нет сил. Кай, который перестал считать и теперь просто дрожал от холода, поднял голову.

— Мы в Каледонии... — прошептал он. — Мы за чертой. Нас перебьют пикты раньше, чем сядет солнце.

Север прижал Орла. Он закрыл глаза на секунду, вслушиваясь в свои ощущения. Ветер дул в спину.

— Мы не пойдем в Эборакум, — его голос был хриплым, но твердым. — Мы идем на юг. К Валу. Он поднял руку, указывая направление, где сквозь низкие тучи пробивался бледный свет.

— Крепость Верковициум. Там стоит Шестой Победоносный легион. Это ближайший гарнизон.

Солдаты зашевелились. Шестой легион. Это значило — свои. Это значило — горячая еда, стены и защита.

— Но пустят ли нас? — усомнился кто-то из солдат. — Мы выглядим как... как отрыжка Аида. — У нас Орел, — отрезал Север, поднимая изуродованный штандарт. — А значит, мы — легион. Стройся! Раненых в центр. Тех, кто не может идти — нести. Мы идем домой.

Дорога до Вала заняла три дня. Это была похоронная процессия. Они шли молча, не глядя по сторонам, сбившись в плотную кучу. Местные племена, чьи разведчики обычно висели на хвосте у любого римского отряда, в этот раз разбегались. Варвары чувствовали, что эти полсотни человек несут с собой что-то страшное. Тень Бездны все еще лежала на их плечах.

На третий день, когда серые тучи наконец разошлись, впереди показалась стена. Громада камня, перерезающая остров от моря до моря. Вал Адриана. Граница мира. Над воротами крепости Верковициум реяли знамена Шестого легиона.

Когда они подошли к воротам, их долго не впускали. Север стоял впереди. Рядом замер Ацер, скаля зубы на стены.

— Открывайте! — хрипел Тиберий, махая рукой. — Свои! Девятый Испанский!

Но ворота оставались закрытыми. На стенах засуетились. Часовые на башнях с криками разворачивали скорпионы. Железные жала стрел уставились на кучку оборванцев.

— Стоять! — Донесся крик центуриона со стены. — Именем Императора, ни шагу дальше! Вы кто такие, мать вашу?! Мертвецы?

— Мы выжили! — заорал в ответ Север, и его голос, усиленный эхом, заставил часовых вздрогнуть. — Открывай ворота! Я принес Орла!

Их впустили только через час, когда высланный разъезд убедился, что за ними нет армии пиктов. Но когда тяжелые створки ворот Верковициума наконец разошлись, никакой радости встречи не было. На них смотрели не как на братьев, вернувшихся из ада. На них смотрели как на прокаженных.

Солдаты гарнизона — сытые, выбритые, в блестящих, не помятых доспехах — шарахались в стороны, вжимаясь в стены караульных помещений. Они делали знаки от сглаза, глядя на черную, запекшуюся корку на лицах пришедших, на их пустые глаза и на жуткого Орла, который словно излучал холод.

— Сдать оружие! — визгливо крикнул молодой опцион, преграждая путь. Его голос дрожал. — Всем, кроме офицеров!

Тиберий шагнул к нему. Опцион отшатнулся, схватившись за рукоять меча.

— Отойди, мальчик, — прохрипел Тиберий. От него пахло старой кровью и могильной землей. — Мы не сдадим мечи. Мы — Девятый Испанский.

— Нет больше никакого Девятого... — прошептал кто-то из толпы зевак.

Их не отвели в баню смыть многодневную грязь. Им не дали горячей каши или вина. Их окружили двойным кольцом конвоя с обнаженными гладиусами и повели через весь лагерь к преторию — штабу командования. Они шли по идеальной, мощеной дороге, оставляя на камнях грязные следы. Ацер ковылял рядом с Севером. Пес не рычал на местных собак — он просто смотрел на них тяжелым, желтым взглядом, и лагерные псы поджимали хвосты, прячась под телеги.

В приемной легата пахло воском и лавандой. Этот запах показался Северу невыносимо удушливым после ледяного воздуха пустошей. Двери кабинета распахнулись.

— Ввести их, — раздался ленивый голос.

В кабинете, за широким столом из полированного дуба, сидел человек. Его звали Гней Юлий Агрикола — дальний родственник того самого великого полководца, но лишь бледная, кабинетная тень своего предка. Карьерист, присланный из Рима. Он был чист до отвращения. Его тога была белоснежной, пальцы унизаны перстнями, а щеки лоснились от дорогого розового масла.

Он поднял взгляд от свитков и замер. Гримаса брезгливости исказила его холеное лицо. Перед ним стояли не римские офицеры. Перед ним стояли ожившие мертвецы. Север, прижимающий к себе орла, Тиберий с безумными глазами, трясущийся Кай и огромный, страшный пес, с которого капала грязь на дорогой ковер.

— Девятый легион расформирован, — сказал Агрикола, даже не предложив им сесть. Он достал платок, прижимая его к носу, чтобы отгородиться от запаха гнили.

— Приказ Императора Домициана. Damnatio Memoriae. Проклятие памяти.

Тиберий дернулся, его рука метнулась к мечу.

— Что ты несешь?! — взревел он. — Мы прошли через ад! Мы потеряли пять тысяч человек! Мы вернулись!

Север остановил его, положив тяжелую руку на наплечник друга. Ладонь Севера была холодной и твердой, как камень.

— Тихо, — сказал он. И повернулся к легату. — Что это значит?

— Это значит, что вас не существует, — Агрикола брезгливо швырнул на край стола свиток с печатью. — Вы не вернулись. Вы погибли в болотах. Все до единого. Он встал и обошел стол, стараясь держаться подальше от Севера.

— Официальная версия: некомпетентность командования. Легат Цереал завел легион в трясину. Трусость. Потеря Орла. Вы опозорили Рим, — его голос стал визгливым, злым. — Вы присылали донесения о монстрах! О живых мертвецах! О богах под землей! Империя не может признать, что проиграла войну... лесу. Агрикола нервно хохотнул. — Проще стереть вас. Вас нет. Девятый легион давно погиб. И кто вы такие я не знаю. Дезертиры?

Кай, стоявший у стены, сполз на пол. Он закрыл лицо руками и заплакал — тихо, беззвучно, размазывая слезы по грязному лицу. Столько смертей. Фабий. Пять тысяч парней. Кровь, страх, безумие. И всё ради того, чтобы этот напомаженный чиновник сказал, что их не существует?

— Мы принесли его, — тихо сказал Север. Он шагнул к столу.

— Что? — не понял легат.

— Аквила.

Север с размаху опустил Орла на полированную столешницу. Металл стукнул глухо, тяжело, словно это был кусок могильной плиты. По лакированному дереву пошла трещина.

Агрикола отшатнулся, вжавшись спиной в спинку кресла. Он смотрел на почерневшую, помятую птицу, словно на ядовитую змею.

— Уберите эту дрянь! — взвизгнул он, тыча в Орла дрожащим пальцем. — Это не римский орел! Это кусок обгоревшего мусора! Орел должен сиять золотом! Он должен вдохновлять! А это... это скверна! От него несет смертью!

Север посмотрел на перепуганного чиновника. И улыбнулся. Это была не улыбка человека. Он медленно протянул руку и забрал Орла обратно.

— Ты прав, — сказал Север. Голос его звучал ровно, и страшно. — Это больше не ваш Орел. Он поднял аквилу, и черная тень от крыльев упала на лицо легата.

— Золото — мягкий металл. Оно плавится в огне. Оно гнется. Оно красиво блестит на парадах. А этот... — Север провел ладонью по обугленному крылу. — Этот прошел через смерть. Он прошел через ад и стал тверже стали. Это — наш Орел.

Он развернулся, шаркая по ковру тяжелыми сапогами, и пошел к выходу. Ацер поднялся, глухо рыкнул на легата и поплелся следом за хозяином. Тиберий подхватил под локоть рыдающего Кая.

— Куда вы пойдете?! — крикнул им в спину Агрикола. В его голосе смешались ярость и липкий, необъяснимый страх перед спиной этого калеки. — Вас вычеркнули из списков! У вас нет довольствия! Нет дома! Нет гражданства! Чиновник набрал воздуха в грудь:

— Вы — никто! За этими стенами только смерть и пикты! Вы сдохнете через день!

Север остановился в дверях. Он даже не обернулся. Он посмотрел в открытый проем крепостных ворот. Туда, где за стеной Вала клубился вечный, холодный туман. Он знал правду. Хозяин не умер окончательно. Та суть что была в нем, навсегда осталась в самом разуме Севера. Но боги вечны. Погибшая часть хозяина просто спит. Но вода точит камень. Время точит. Однажды, через сто или тысячу лет, кто-то разбудит его. И кто-то должен быть рядом.

— Смерть нас уже выплюнула, легат, — бросил Север через плечо. — Мы ей не по зубам.

Он вышел под дождь.

Их путь через лагерь стал шествием призраков. Дождь лил стеной. Они шли молча. Север впереди, рядом — огромный пес, следом — Тиберий, поддерживающий шатающегося Кая, и полсотни теней — остатки Пятой когорты.

Лагерь замер. Солдаты Шестого легиона высыпали из казарм, привлеченные шумом, но никто не проронил ни слова. Никто не преградил им путь. Никто не спросил пароль. Люди расступались перед ними. Гарнизонные вжимались в стены, освобождая дорогу. Они смотрели на этих оборванцев с суеверным ужасом. В глазах выживших была такая пустота, такой холодный, мертвый покой, что живым становилось не по себе. Казалось, что если коснуться их — рука провалится в пустоту.

— Кто это? — шепнул молодой новобранец ветерану, провожая взглядом Севера.

— Молчи, дурак, — одернул его старый солдат, делая знак от сглаза. — Не смотри им в глаза. Это те, кого уже похоронили.

Они прошли сквозь строй, не замедляя шага. Никто не окликнул их. Никто не предложил хлеба. Они были чужими в мире живых. Ворота крепости были открыты. Караул молча отдал воинское приветствие — не по уставу, а инстинктивно, провожая тех, кто уходит в никуда.

Когда громада крепости растворилась в серой пелене дождя за спиной, Север не остановился. Он вел их дальше, прочь от дорог, в глубь вересковых пустошей, туда, где земля была черной и влажной, как открытая рана. Через две время, когда ноги начали вязнуть в торфе, он остановился у края старого, гнилого болота.

Север снял с плеча Аквилу. В этом сером свете Орел не казался величественным. Это был кусок изуродованного, почерневшего материала, впитавший в себя столько смерти, что держать его было физически больно. Он больше не сиял. Он не звал на подвиги. Он тянул к земле, как надгробная плита.

— Хватит, — тихо сказал Север. — Он слишком тяжелый. Пока он с нами, мы остаемся маяком для того, что спит в вечности. Хозяин серых дорог нас слышит.

Он не стал произносить речей. Не было ни молитв Марсу, ни прощальных салютов. Север просто подошел к самой топи, размахнулся и с силой, двумя руками, швырнул штандарт в чавкающую трясину. Болото приняло дар неохотно, но жадно. Тяжелая аквила пробила ряску. Черная жижа, пузырясь, сомкнулась над крыльями птицы, навсегда пряча символ Девятого легиона от людских глаз. В ту же секунду Север почувствовал, как невидимая струна, натянутая в воздухе, лопнула. Связь оборвалась.

Он повернулся к строю. Пятьдесят три человека. Грязные, израненные, лишенные имени, родины и бога. Они смотрели на него, ожидая последнего приказа.

— Легиона больше нет, — голос Севера был сухим и твердым, как удар камня о камень. — Ваша присяга исполнена. Вы ничего не должны ни Риму, ни мне.

— Куда нам идти, командир? — хрипло спросил кто-то из солдат, сжимая в руке бесполезный обломок меча.

— У нас ничего нет.

— Куда угодно, только не вместе, — ответил Север. — Толпа привлечет внимание. Поодиночке вы растворитесь.

Он обвел их взглядом, запоминая каждое лицо. — Станьте пастухами в горах. Наемниками на юге. Отшельниками. Забудьте свои имена. Забудьте это место. Забудьте нас.

Он сделал паузу.

— Живите. Это мой последний приказ.

Люди не двигались еще минуту. Потом один за другим начали подходить. Кто-то касался плеча Севера, кто-то просто кивал. Они расходились медленно, растворяясь в дожде, как призраки, о которых потом будут шептаться бритты у очагов.

Кай остался стоять, когда остальные ушли. Трибун выглядел жалко. Его дорогой плащ превратился в грязную тряпку, лицо осунулось, а в глазах поселилось то, что уже никогда не пройдет — страх перед тишиной. Он больше не считал. Цифры кончились.

— Я не могу вернуться в Рим, — прошептал Кай, глядя на свои трясущиеся руки. — И не могу держать меч. Я ничего не умею, Север. Я бесполезен.

— Иди на юг, в Лондиниум, — сказал Север. — Там много людей, там легко затеряться в толпе. Найди работу писца. Ты умеешь писать, Кай. Кай поднял на него взгляд. Впервые за долгое время в нем мелькнула искра осмысленности.

— Писать... — повторил он, пробуя слово на вкус. — Да. Я буду писать. Я запишу всё. Про Туман. Про Фабия. Про то, как мы шли.

— Никто не поверит, — покачал головой Тиберий, вытирая меч пучком травы. — Тебя назовут безумцем.

— Плевать, — Кай нервно усмехнулся, и эта улыбка была страшной. — Я напишу историю, которую сожгут. Но я буду помнить. Я буду хранителем нашей проклятой памяти.

Он повернулся и побрел прочь, ссутулившись под дождем, бормоча под нос первые строки своей будущей хроники, которую никто никогда не прочтет.

На пустоши остались двое. И пес. Дождь усилился, превращая мир в серую муть. Они соорудили навес из еловых лап у подножия старой, искривленной сосны. Костер горел плохо, шипя от сырости, но Ацер, свернувшись клубком у самого огня, уже спал, иногда дергая лапой во сне.

Север сел на мокрое бревно и с трудом стянул поножу с правой ноги. Там, где древко Аквилы пробило бедро, зиял шрам. Но это была не человеческая плоть. Края раны не гноились и не воспалялись. Они были серыми, твердыми и холодными на ощупь, как старый пергамент или застывшая лава.

— Я не чувствую тепла, Тиберий, — сказал он, протягивая руку к самому огню. Языки пламени лизали ладонь, но кожа не краснела. — Время для меня остановилось. Я стал частью того мира, которой мы уничтожили.

Тиберий молча достал оселок и принялся править меч. Вжик. Вжик. Звук был успокаивающим, домашним.

— У тебя есть дядя в сенате, — сказал Север, глядя на огонь. — У тебя есть деньги на счетах в Риме. Ты Клавдий. Уезжай.

Он повернул голову к другу.

— Живи, Тиберий. Пей вино, люби женщин, расти детей. Тебе не стоит гнить здесь со мной.

Тиберий на мгновение прервал свое занятие. Он посмотрел на Севера взглядом, в котором не было ни жалости, ни дружеской теплоты — только жесткая, свинцовая решимость солдата. — В Риме я сойду с ума, — ответил он просто. — Я буду видеть лица мертвецов в каждом прохожем. Я буду ждать, что вино в кубке превратится в черную жижу, а статуи начнут говорить. Здесь честнее.

— Ты врешь, — прорычал Север. Его серые глаза сверкнули тем самым белым светом дара. — Зачем ты остаешься? Спасать мою душу? Поздно. Там нечего спасать.

Тиберий вложил гладиус в ножны с резким, финальным щелчком

. — Я остаюсь не спасать тебя, Марк. Я вижу, что с тобой происходит. Он подался вперед, и отсветы костра заплясали на его изможденном лице. — Ты наполовину человек, наполовину... то, что мы победили. Ты сам сказал — ты Ключ.

Тиберий положил руку на рукоять меча. Жест был спокойным, но недвусмысленным.

— Однажды человеческое в тебе может исчезнуть окончательно. Тьма внутри тебя может взять верх, и тогда ты сам станешь им. И он вернется. Кто-то должен быть рядом, чтобы вогнать гладиус тебе в сердце, если это случится. Он посмотрел Северу прямо в глаза. — Я остаюсь не как твой друг, Север. Я остаюсь как твой палач.

Север долго смотрел на него. В этом была железная, безупречная римская логика. Дисциплина, которая выше дружбы и выше смерти. Последняя служба. Его губы тронула слабая улыбка.

— Договорились, — кивнул он. — Хорошая служба, примипил. Вечная.

— Какая есть, — буркнул Тиберий, устраиваясь поудобнее на сырых ветках. — А пока ты еще человек... передай мне флягу вина, если там что-то осталось.

Дождь заливал вересковую пустошь, смывая следы армии, которой никогда не существовало. В темноте леса светился крошечный, упрямый огонек костра. У огня сидели две фигуры. Один — бессмертный, заперший в себе зло. Второй — смертный человек, охраняющий мир от зла. И огромный пес, который спал, положив тяжелую голову на лапы — единственное существо во вселенной, которому было плевать на вечность и богов, пока хозяин рядом.

КОНЕЦ.