Девятый легион: туман мертвых богов

Глава 12

Времени здесь не существовало. Оно осталось там, за спиной, вместе с серым небом Британии, ветром и надеждой. Здесь, в вязкой, пульсирующей утробе, существовал только ритм.

— Тридцать две тысячи четыреста восемь... Тридцать две тысячи четыреста девять...

Голос Кая стал единственным хронометром Девятого Испанского легиона. Трибун больше не сбивался, не плакал, не жаловался на стертые в кровь ноги. Он превратился в живой механизм, шагающий за спиной Севера. Его шепот, сухой, монотонный, лишенный интонаций, въедался в подкорку каждому, кто шел рядом. Люди цеплялись за эти цифры, как утопающие за обломок мачты, потому что цифры были единственным, что оставалось неизменным в мире, где геометрия сошла с ума.

Они шли по «кишке». Север, чей разум был воспитан на трудах греческих архитекторов и римских инженеров, пытался найти другое слово, но оно не находилось. Стены, сплетенные из миллионов корней, содрогались в медленном, перистальтическом ритме. Пол под ногами был мягким, губчатым и теплым. Когда тяжелая, подбитая гвоздями подошва калиги прорывала верхний слой мха, из земли сочилась густая, пахнущая железом сукровица.

Ацер, шагавший у левой ноги Севера, страдал не меньше людей. Его лапы проваливались в чавкающую мякоть, когти не находили твердой опоры. Пес то и дело брезгливо встряхивал то одной, то другой лапой, пытаясь сбросить налипшую слизь.

Но хуже всего был воздух. Тяжелый, влажный, сладкий до тошноты. Он оседал на губах привкусом перебродившего меда, гнилых фруктов и старого мяса. Легионеры старались дышать через раз, но это не помогало. Лес был везде. Споры невидимой пыльцой висели в воздухе, проникали в поры, оседали на языке, прорастали сквозь мысли. Север чувствовал, как этот воздух — липкий, перенасыщенный сладким зловонием — проникает под кожу. Это был дурман, невидимая пыль, от которой немело небо и мысли становились тяжелыми, как сырая шерсть. В тесноте туннеля яд сгустился, превращаясь в густой невидимый туман, выедающий из людей волю.

Север видел, как меняются люди. Это происходило не сразу. Сначала наваливалась тяжелая, липкая апатия, будто кровь превращалась в сок тех деревьев, что остались снаружи. Взгляд воинов становился стеклянным, расфокусированным, они начинали видеть то, чего не было в подлунном мире. Он видел, как разум пяти тысяч человек размывается, словно песочная насыпь под осенним ливнем. Они переставали быть легионерами, переставали быть людьми. Прямо на глазах они превращались в податливую, безликую глину — мягкое месиво, готовое принять любую форму, которую пожелает придать ему чужой, зловещий Скульптор.

— Смотри, Марк... — прошептал идущий рядом Тиберий. Примипил дернул головой, отгоняя пустоту перед собой, и его пальцы судорожно впились в край щита. — На знаменах... ты видишь их?

— Кого? — Север не оборачивался, он чувствовал, как амулет жжет грудь через тунику. Ацер глухо заворчал, глядя туда же, куда смотрел Тиберий, но шерсть на его загривке лежала гладко — пес рычал не на врага, а на странное поведение человека.

— Птиц. Маленькие, зеленые... они сидят на древках и смотрят. У них нет лап, Марк. У них человеческие пальцы. Длинные такие, белые... они перебирают ими по дереву. И шепчут. Клянусь Юпитером, они называют меня по имени.

Север резко схватил друга за плечо, больно сжав металл наплечника, и силой развернул его голову вперед.

— Не смотри на знамена! И не поминай богов — здесь они тебя не услышат. Это дурман, Тиберий. Сладкая отрава, которую выдыхает это место. Щит — это дерево и кожа, он мертв. Знамя — это тряпка. На них ничего нет.

— Нет... птицы... они спускаются ниже... — голос примипила дрожал, в нем прорезался детский, неосознанный ужас. — Одна села мне на плечо. Я чувствую, как ее пальцы лезут под панцирь.

Север понял: разум его бывшего оптиона дает трещину. Тиберий уже не просто видел птиц — он начинал им верить.

— Стой, — Север резко дернул примипила за ремень портупеи, заставляя остановиться.

Он сорвал с пояса небольшую кожаную флягу, в которой хранил своеобразное «вино» — дешевый уксус, смешанный с горькой полынью. Эту дрянь использовали, чтобы промывать раны или оттирать ржавчину, и один ее запах мог поднять покойника.

— Дыши, будущий сенатор Клавдий! — Север выдернул пробку и, обхватив затылок Тиберия ладонью, с силой прижал горлышко фляги к его носу.

Тиберий дернулся, захлебываясь. Резкая, кислая вонь ударила в ноздри, выжигая сладкий цветочный аромат Леса. Ацер, почуяв едкий запах уксуса, чихнул и отскочил в сторону, недовольно мотая головой. Глаза Тиберия мгновенно расширились, лицо исказилось в гримасе отвращения, а из глаз брызнули слезы. Он закашлялся, пытаясь оттолкнуть руку Севера, но тот держал крепко.

— Дыши! — повторил Север. — Выжигай этих птиц из мозгов!

Тиберий наконец вырвался, жадно хватая ртом воздух туннеля, который после уксуса казался почти чистым. Он яростно тер глаза кулаками, сплевывая на мягкий мох.

— Клянусь всеми подземными богами... — прохрипел примипил, его голос наконец обрел прежнюю хрипотцу и твердость. — Что это за ослиная моча? У меня в черепе будто каленым железом провели.

— Это реальность, Тиберий, — Север спрятал флягу. — Птицы исчезли?

Тиберий моргнул, оглядывая знамена. Древки были пусты. Ткань висела неподвижно в тяжелом воздухе. Никаких пальцев, никакого шепота. Только мертвое дерево и пыль.

— Исчезли, — Тиберий сплюнул густую слюну и покрепче перехватил щит. — Исчезли, провались они в Тартар. В голове прояснилось. Словно пелену сняли.

— Не расслабляйся, — Север кивнул вперед, где туннель начинал расширяться в огромную каверну. — Дальше будет хуже. Туман сгущается. Если увидишь птиц снова — бей себя по лицу, пока челюсть не затрещит. Боль и вонь — наши лучшие союзники.

Тиберий кивнул, его взгляд снова стал жестким и профессиональным. Морок отступил, сменившись привычной солдатской злостью. Ацер, почувствовав, что напряжение спало, подошел к примипилу и коротко ткнулся мокрым носом ему в ладонь, словно проверяя: ты здесь?

Они шли еще долго. Счёт Кая перевалил за сорок тысяч, и его голос превратился в надтреснутый шелест, больше похожий на шуршание сухих листьев. Туннель перестал быть просто дорогой; он начал ветвиться, изгибаться и раздуваться, как раздуваются вены на шее перенапряженного атлета.

Воздух стал настолько плотным, что его, казалось, можно было резать ножом. Розовый туман пыльцы теперь не просто висел во мгле, он завихрялся вокруг факелов, которые едва тлели, задыхаясь без кислорода. Север видел, как легионеры в строю начинают двигаться вразнобой. Солдаты спотыкались, задевали друг друга плечами, но не ругались, как обычно. Они молчали. Их лица в неверном багровом свете амулета казались масками из воска — размякшими, лишенными морщин гнева или страха.

— Держите строй! — крикнул Тиберий, но его голос, еще недавно гремевший как медь, здесь вяз в мягких стенах. Звук не отражался, он поглощался мхом.

Примипил ударил древком копья ближайшего легионера, который начал заваливаться в сторону, но тот даже не вскрикнул. Он просто выпрямился, как марионетка, и продолжил передвигать ноги, глядя в пустоту перед собой. Дисциплина Рима превратилась в инстинкт умирающего насекомого.

Наконец стены туннеля резко разошлись в стороны, открывая пространство столь огромное, что свет амулета не достигал потолка.

Привал случился в огромном расширении туннеля, напоминающем желудочную камеру. Свод здесь уходил высоко вверх, теряясь во мгле, а со стен свисали толстые, похожие на сталактиты наросты, с которых капала густая, светящаяся слизь.

Легион рухнул на влажную землю. Не было команд, не было выставления караулов. Люди просто падали там, где стояли, сворачиваясь калачиком в теплой грязи. Ацер сел у ног Севера. Пес нервно поводил ушами, его ноздри раздувались, втягивая воздух, и в горле клокотало тихое, непрерывное рычание.

В центре этого зала, окруженные кольцом преторианцев, стояли носилки легата. Север почувствовал неладное первым. Амулет на его груди, до этого ровно гревший кожу, вдруг раскалился, словно предупреждая: «Оно здесь. Оно смотрит».

Неизвестно наверняка, что происходит внутри легата, но Север видел признаки. Весь путь по тоннелю он старался не смотреть на носилки, но каждый раз, когда его взгляд случайно падал на Цереала, его пробирал холод.

Сначала исчез запах пота и несвежей туники — вместо него от носилок потянуло сыростью и терпким духом растертой хвои. Потом Север заметил, что синяк на шее легата — тот самый след от удара Тиберия — не посинел, а стал грязно-зеленым, и по нему поползли тонкие, как паутина, черные прожилки. Кожа легата натянулась на скулах, став как пергамент, из-под которого выпирало что-то живое и твердое.

Амулет на груди Севера жег всё сильнее, когда они приближались к носилкам. Ацер вдруг встал, перегородив Северу путь своим телом. Шерсть на его спине встала дыбом, превратившись в жесткий гребень. Пес оскалился в сторону носилок, и его рык стал громким, угрожающим.

Тиберий, шедший рядом, тоже почувствовал перемену. Он замедлил шаг, его рука судорожно сжала рукоять гладиуса. Примипил подошел к Северу почти вплотную, не сводя глаз с застывшей фигуры командира.

— Марк... — прошептал он, и в его голосе Север впервые услышал не просто усталость, а настоящий ужас. — Посмотри на Цереала. Он не дышит. Он уже вечность как не дышит. Что, во имя всех богов, здесь происходит?

— Перерождение, Тиберий, — Север не оборачивался, его пальцы до белизны сжали амулет. — Похоже, мы упустили момент когда туман добрался до его сознания. Теперь наблюдай. Тихо, Ацер. Свои... пока еще.

И тут произошло то, от чего легион замер, парализованный увиденным. Тело Квинта Петиллия Цереала вдруг выгнулось дугой. Раздался жуткий, сухой хруст — так ломается мертвое дерево под напором молодого ростка. Его рвануло вверх, словно кто-то невидимый и бесконечно сильный резко дернул за веревки, привязанные к плечам и темени.

Легат сел рывком, без малейшего усилия. Его голова безвольно мотнулась, прежде чем застыть в неестественно прямом положении. Из уголков рта, где раньше была запекшаяся кровь, теперь вытекла капля густой темной смолы.

Он открыл глаза. В них больше не было ни сознания, ни боли — только мутная багровая пустота, пульсирующая в унисон со стенами этой каверны. Тиберий удивленно присвистнул.

— Марк, мне это не чудится? — Спросил он. Север отрицательно помотал головой.

— Помогите легату! — крикнул кто-то из молодых лекарей, бросаясь к Цереалу.

Преторианец у носилок молча ударил лекаря древком копья в грудь, отбрасывая назад. Ацер рванулся было вперед с лаем, но Север успел схватить пса за ошейник, удерживая на месте. Гвардейцы, личная охрана легата, стояли неподвижно. Их шлемы были опущены, но Север заметил, что сквозь щели забрал пробивается слабый зеленоватый свет. Они уже не были солдатами. Они были стражами кокона.

— Слушать, — произнес Цереал.

Голос не шел из легких. Это был звук сухого дерева, трущегося о камень, скрежет, каким-то чудом превращенный в латынь. Гортань Цереала была лишь мехом, через который Лес выталкивал свою волю. Услышав этот звук, Ацер заскулил и прижал уши к голове, пятясь назад, словно от огня.

Легионеры, лежащие в грязи, вздрогнули. В их одурманенном сознании этот хрип прозвучал как трубный глас. В мире, где всё рушилось, явление «воскресшего» командира было единственным, что еще имело вес. Они жаждали приказа. Они жаждали, чтобы им сказали, что делать с этим ужасом.

Цереал медленно обвел взглядом застывшее войско. Его взор на мгновение задержался на Тиберии, но в нем не было ни узнавания, ни жажды мести. Только холодный расчет.

— Дети мои, — прошелестел легат, и этот шепот заполнил каждый уголок пещеры. Цереал встал на ноги. — Вы устали бороться. Вы устали от боли. Рим учил вас умирать за камни. Я научу вас жить вечно. Встаньте.

Легионеры поднимались. Пять тысяч человек, шатаясь, вставали, повинуясь приказу, который шел мимо ушей прямо в мозг.

— Мы шли во тьме, — Цереал раскинул руки. — Мы думали, что это место — враг. Мы думали, что боль — это наказание. Но боль — это лишь процесс ковки. Он сделал шаг вперед. — Вы устали. Я чувствую вашу усталость, как свою. Вы хотите домой. Но Рима больше нет. Камень крошится. Только Лес вечен. Фабий не предал нас. Фабий... — легат улыбнулся, и кожа на его щеках с треском лопнула, обнажая красное мясо, — Фабий пророс. Его отметил Хозяин. Мы теперь все - его плоть.

— Что он несет? — прошипел Тиберий, его рука белела на рукояти меча. — Марк, это бред сумасшедшего.

— Это не бред, — тихо ответил Север, не сводя глаз с марионетки и крепче наматывая поводок Ацера на кулак. — Он говорит то, что они хотят услышать. Посмотри на их лица.

Лица солдат разглаживались. Страх уходил. Им предлагали простую истину: не нужно бороться.

— Не нужно страдать. Нужно просто принять. — Мы станем частью Великого, — вещал с улыбкой Цереал. — Мы принесем в этот Лес порядок, а Лес даст нам жизнь. Вечную жизнь без боли.

Внезапно тон легата изменился. Улыбка исчезла, лицо стало скорбным и жестким. — Но Бог голоден. А мы тяжелы.

Стены пещеры отозвались низким гулом. Ту-дум... Ту-дум…

Легат повернулся в сторону хвоста колонны. Там, в розовом мареве каверны, легион волочил за собой свою самую страшную тайну. На волокушах и носилках лежали те, кого легион по приказу Цереала забрал с собой после стычки с мертвецами. И они уже давно начали превращаться. Связанные по рукам и ногам кожаными ремнями, с кляпами из грязных бинтов, чтобы не слышно было их звериного, утробного рычания. Те, кто уже перестал быть людьми, чья кожа посинела и покрылась трупными пятнами, но чьи зубы всё еще искали плоть.

Легион шел в обнимку со смертью. Солдаты спали рядом с этими существами, ели под их хрип и дрожали от страха, ожидая, что кто-то из них вырвется. И рядом с этими живыми мертвецами лежали другие: те, кто просто сломал кости, кто вывернул суставы или упал от истощения. «Чистые», запертые в одной колонне с монстрами.

— Мы несем с собой груз, который тянет нас, — Цереал указал рукой в сторону арьергарда, где на волокушах и носилках лежали раненые. — Посмотрите на них. Они страдают. Они кричат по ночам. Они цепляются за свои разорванные тела, мешая нам вознестись.

Повисла тишина. Страшная, липкая тишина. В глубине души каждый здоровый легионер ненавидел этот груз. Тащить носилки по колено в жиже было мукой. Слышать стоны друзей было пыткой. В темных углах их сознания жила мысль: «Если бы их не было, мы бы шли быстрее. Мы бы выжили». Цереал просто озвучил их тайное, постыдное желание. И превратил его в священный долг.

— Мы должны проявить милосердие, — ласково сказал Легат. — Не мучайте их надеждой. Отдайте их Богу.

Тиберий смотрел на легата, и в его глазах медленно закипала злая, трезвая ярость. Он резко обернулся к Северу, схватив того за перевязь лорики и притянув к себе.

— Марк... — прохрипел примипил. — Так вот почему этот сучий потрох согласился что надо идти за орлом. Помнишь?

Север кивнул, глядя, как преторианцы начинают медленно обходить ряды раненых. Те, кто лежал на носилках, в ужасе вжимались в окровавленное тряпье. Ацер зарычал громче, чувствуя агрессию людей.

— Он просто гнал нас в глотку своему Хозяину, — выплюнул Тиберий, не дожидаясь ответа. — Ускорял процесс, чтобы мы не успели сообразить. Чтобы доставили мясо к столу, пока оно еще теплое и дергается. А Орел... Орел был просто морковкой перед носом у ослов. Мы бежали за ним, чтобы быстрее оказаться здесь.