Дипломат и его конфиденты

14. Глава. Хель, стратегии и правила

Утром следующего дня Адемар взял с собой Корбо и отправился в Храм. Надо поговорить с Хель, пока она еще жива-здорова.

Жива. Здорова. Сидит, пишет.

— Как там моя пьеса?

— Вкратце готово на уровне подробного плана, но диалоги еще долго расписывать. Будете читать, сколько есть?

— Нет. Подожду, пока закончишь.

— Вдруг вам не понравится, — предположила она.

— Давай, возьму с собой, — передумал Адемар. — Вдруг ты проиграешь, и твои бумаги кто-нибудь приберет к рукам.

— Скорее, на растопку бросит. Монахи недолюбливают Божий Суд через испытание поединком на уровне исходной идеи. Считают это профанацией. А меня — самозванкой, которая бросает вызов от имени Господа, будучи, во-первых, светской, во-вторых, девицей.

— Интересно, кто ты на самом деле? — подумал вслух Адемар, — Член гильдии лекарей, писарь у правоведа, фехтовальщица и верный вассал со скромным титулом. Что я упустил?

— Еще изобретательница.

— Да. Вот самое странное. Я подумал над твоими идеями и понял, что они все имеют важную особенность. Это все не смогли бы придумать и тем более изготовить простолюдины. Каждый ремесленник соображает только в пределах своего ремесла, и каждая гильдия готова производить только типовые изделия. Кубик потребовал замочного мастера и краснодеревщика. Полевую кухню делали тележник, печник, медник и кузнец, консультируясь с поваром. Никому не под силу преодолеть упертость гильдий, выдернуть по мастеру из каждой и заставить их работать вместе.

— Вам удалось.

— Потому что я граф Весмон. У высшей аристократии свои автономные хозяйства. Замок это город в миниатюре. У нас есть свои мастера на все ремесла, которые подчиняются замковым кастелянам, а не руководству гильдий. Только поэтому я смог заставить их работать вместе. Гильдейские просто откажутся делать что-то нетипичное.

— Зато гильдии обеспечивают качество своих изделий, — наморщила высокий лоб Хель, будто что-то вспомнив.

— Гильдии нужны, чтобы делать простые понятные вещи. Но они со своими правилами препятствуют развитию. Из-за гильдий в Ойкумене поколениями не появляется ничего нового.

— Что бы вы предложили?

— Очевидно, что ломать систему не стоит. Производство обычных вещей по обычным правилам следует оставить гильдиям. Но нужны люди, которые будут придумывать новое. Такие люди, как ты. В наше время для благородного человека считается нормой разностороннее образование. И у нас нет недостатка в потомках голубых кровей, которых надо пристроить к полезному делу, потому что дети портятся от безделья. То есть, надо открыть в университетах факультеты, допустим, механики, алхимии и земледелия в дополнение к традиционным юриспруденции, медицине и искусству. Кстати, на факультете искусств учатся архитекторы. На стыке архитектуры с чем-то наверняка тоже откроется простор для творчества.

— Думаете, дворяне заинтересуются изобретательством? — не поверила Хель.

— Как давно ты знаешь Флессу Вартенслебен?

Хель замялась и не ответила.

— Тайна? Неважно. Сколько твоих идей она поняла и приняла?

— Много.

— Вот видишь. У меня домашнее образование не хуже, чем у нее. Ты придумала кубик, я его сделал. Полевые кухни и все прочее. Кто-то придумает полезную штуку, просто ломая голову на досуге. Но большинство займутся решением хозяйственно-финансовых вопросов. Одни только шахты сколько могут потребовать приложения ума. Как рубить породу, как крепить своды, как спускать работников, как поднимать руду, как получить больше металла из руды. А сельское хозяйство? Все хотят собирать больше пшеницы с десятины. Потом, зерно мало собрать, надо его сохранить. Больше муки с мешка зерна. Больше хлеба с мешка муки. Мой друг Деленгар говорит, что тупые простолюдины несут потери на каждом этапе переработки любого ресурса. Их господа, бароны и фрельсы, ничего не могут поделать, по причине своей некомпетентности. А в графских и герцогских хозяйствах над крестьянами стоят умные управляющие, над управляющими аудиторы, над аудиторами члены благородных семейств. С точно такой же десятины собирается больше зерна и так далее.

— Допустим. Допустим, здесь среди дворян считается важным иметь разностороннее образование. Кто-то подумает и придумает. Но как новые идеи будут претворены в жизнь, если на пути стоят гильдии со своими правилами и ограничениями?

— На пути у кого? У меня? У Деленгара Фийамона? У Флессы Вартенслебен? — Адемар рассмеялся, — Когда сильные мира сего говорят, что что-то должно быть сделано, простолюдины повинны ответить «будет сделано». Если на пути стоят их простолюдинские правила, тем хуже для правил. Если для строительства полевых кухонь надо будет открыть новую гильдию, значит, будет открыта новая гильдия. Или старые договорятся между собой.

— А если старейшины гильдий не договорятся?

— Мы их повесим. Следующие будут более сговорчивы.

— Вы так говорите, будто у вас совершенно не ограниченная власть. Есть что-нибудь, что нельзя делать высшей аристократии?

— Конечно. Нельзя позорить семью. Нельзя впадать в ересь. Нельзя обижать дам.

— Второе и третье правила — не частные случаи первого?

— Нет. Правила чести распространяются и на совершенно непубличные ситуации.

— А убивать императора можно?

— Вообще так делать не принято, но если получится, то можно.

— В первых трех ситуациях «если получится, то можно» добавить ну никак нельзя, — улыбнулась Хель.

— Вот-вот, — согласился Адемар.

— Мятеж не может кончиться удачей. Тогда он называется иначе, — продекламировала Хель с таким видом, будто это цитата.

Адемар к своему стыду цитату не узнал, хотя столь здравая мысль должна была стать крылатой. Хель вздохнула.

— Честно, не ожидала, — сказала она, — Вы действительно хотите сделать мир лучше. И при этом не сломать его. Причем вы занимаете в обществе то положение, когда ваши решения могут что-то изменить.

Женщина задумалась и неожиданно сказала с искренней печалью:

— Но нет. Увы, нет.

— Что? — не понял граф.

— Нет, — повторила Хель. — Так не получится.

— Поясни.

Женщина встала и сделала несколько шагов в одну сторону, затем в другую. Адемар недовольно поморщился, ожидая продолжение.

— Красивая идея, — вымолвила, наконец, Хель, с таким видом, будто продолжала взвешивать на внутренних весах сказанное. — Однако она исходит из представления о том, что дворяне соль земли, лучшие из людей.

— А разве это не так? — приподнял бровь слегка удивленный Весмон.

— Самые сильные и могущественные не значит самые лучшие. Дворяне такие же люди, как и все остальные.

Адемар поперхнулся, услышав это, и легкое удивление переросло в существенное. Хель же продолжила, как ни в чем не бывало:

— Они бывают столь же порочны, глупы, жадны. Скорее даже больше иных, потому что наделены властью над остальными. Вы, Флесса Вартенслебен, другие умные и достойные люди…

Она помолчала, Весмон глядел на женщину с легким замешательством, не зная, что тут можно сказать.

— Вас ведь меньшинство, — негромко и, кажется, с непонятной грустью вымолвила Хель. — Большая же часть людей чести, так скажем, высокой моралью и нравственностью не наделена.

Адемару не понравилось, как она сказала эти два слова — «людей чести», без почтения, можно даже сказать, с отчетливой ноткой презрения. Благородные так говорить не должны хотя бы из солидарности, а простолюдины — тем более, хотя бы из страха.

— Когда-то мне тоже нравилась идея не ограниченного правилами насилия, — все с той же грустью сказала Хель. — Во имя благой цели. Но я повзрослела и увидела, как это выглядит на самом деле. Кто устережет самих сторожей?

И снова Весмону показалось, что это какая-то цитата, и снова он при всем желании не сумел ее припомнить. Хель же говорила, кажется, не замечая удивленного замешательства графа.

— Произвол никогда не приводит к пользе и благу, потому что большинство использует его лишь ради самих себя. Топча всех вокруг.

Она провела кончиками пальцев по краю шаткого стола, выбила какой-то простенький ритм: два частых удара, пауза и новая серия, теперь из трех постукиваний.

— Не сомневаюсь, что вы будете вешать косных и тупых мужиков ради благих целей, — сумрачно сказала женщина. — Но это вы. И сколько вас таких? Тех, кто хоть как-то заботится о нуждах общества? И где та грань, за которой даже самый нравственный… граф… использует виселицу для того, чтобы наполнить собственный карман за счет всех остальных? Сначала зло ради высокой цели. Потом зло ради высокой цели с выгодой для себя, ведь надо как-то вознаградить себя за труды. А в конце остается лишь беспримесное зло ради чистой наживы.

Уголки рта Хель опустились, опять сформировав гримасу печали. И женщина сказала странную, непонятную фразу:

— Все это уже было… было…

Она вздохнула и вымолвила все с той же неприятной интонацией, будто ставя точку в споре с самой собой:

— Нет. Это красивая сказка. Она прекрасно будет смотреться в пьесе.

Хель вскинула голову и опять улыбнулась, неожиданно по-доброму.

— История о богатом и сильном рыцаре, который тайно защищает покой своего города. Тайно, потому что у него слишком много врагов. Он закутан в длинный черный плащ и носит маску, чтобы скрыть лицо, из-за чего получает прозвище… «летучая мышь». Неплохо. Придется крепко подумать над обоснованием. Но все равно хорошо бы получилось…

Новый вздох.

— Сказка, — повторила Хель. — А в настоящем мире новое общество на дворянстве не построить. К сожалению.

Она так и сказала — «на дворянстве», будто речь шла о кирпичах и камнях для фундамента. Весмон покачал головой и посмотрел на собеседницу с легкой жалостью, как на ребенка, который не по годам разумен, однако суждения его все-таки детские по природе своей.

— И что же ты хочешь?

— А?.. — Хель мотнула головой, будто вопрос графа выхватил ее из грез о далеких местах и делах.

— Чего ты хочешь? — терпеливо и доброжелательно повторил Весмон. — Цеховые слишком косные. Дворяне слишком… — он хмыкнул. — Злые и всевластные. Кто же тогда?

Адемар считал, что шутка получилась хорошей и сейчас она получила достойное завершение. Однако рыжеволосая лекарка посмотрела на Весмона долгим немигающим взглядом серых глаз и с прежней убийственной серьезностью ответила:

— Люди.

— Чернь, то есть, — уточнил граф.

— Да. И она в том числе. Переставшая быть… чернью. Ставшая… подданными императора, имеющими равные права. Хотя бы отчасти. В первую и главную очередь — право на справедливое правосудие.

— Ты никогда не командовала не то, что армией, а даже отрядом каких-нибудь тупорезов, — констатировал очевидную вещь Адемар, вспоминая свою Загородную Стражу и подземную армию Кааппе Фийамон.

Хель неуверенно кивнула. То есть, может при каком-то деле и была в числе старших, но не единоличным командиром.

— Подчиненные — это наказание, которое нам посылает Господь за наши грехи. Ты сейчас поставила себя как бы на мое место, посмотрела как бы сверху на людей чести, огорчилась, что они порочны и глупы. Сделала вывод, что нельзя сделать мир лучше, опираясь на них. А мы заботимся об этом грешном мире, опираясь как раз на несовершенных людей, стоящих ниже нас. И на еще более несовершенных, стоящих ниже наших непосредственных подчиненных. Максимум, что можно сделать, это возвысить более-менее годных и отбросить совсем плохих. Понимаешь?

— Понимаю.

— Пантократор не пошлет на твой корабль команду мечты, как бы ты не молилась. Он не оказывал такую милость никому из своих святых, пророков и посланников. Да они и не просили. Все почитамые правители и просто уважаемые начальники выполняли свои задачи, опираясь на тех людей, которые были под рукой. Плох тот командир, который пытается лично быть затычкой в каждой бочке. Что до недостатков, то нам завещано их по возможности прощать. Великодушие — достоинство истинных старших, которые терпят несовершенство слабых мира сего.

Хель не то не смогла не согласиться с таким взглядом на мир, не то не успела на ходу сформулировать возражение.

— Теперь самое время поговорить о твоем плане на завтра, — сказал Адемар, — Есть идеи? Мы с Корбо навели справки про этих «Четверых Б».

— Предложения принимаются, — Хель села и приготовилась внимательно слушать.

— На их месте я бы выпустил первым лучшего бойца. Рыцари не прячутся за спины пажей. Командиры не ходят в разведку боем. А в плане репутации, когда слабый выходит против сильного, сильный должен победить быстро, четко и убедительно. Иначе пойдут сомнения, действительно ли он сильный.

— Я могу и победить первого, — сказала Хель.

— Но не вчистую. Ты устанешь, и хоть раз он тебя ранит. Кроме того, тебе придется показать все, на что ты способна. Остальные узнают, чего от тебя можно ожидать.

— Звучит разумно. Но вряд ли четверо, убившие одного правоведа, станут поступать как сказочные рыцари. Уверена, они выпустят первым самого слабого. Мальчишку, — сказала Хель, — Вторым пойдет мелкий толстяк или левша. Барбаза — последним.

— Это было бы глупо. Плохо для репутации. Но такое возможно, да. С юнцом главное сделать все быстро и не устать. Они должны понимать, что раз уж ты бросила вызов четверым, то младшего из них точно уделаешь. Его надо убить простым приемом, не показывая свои таланты. В идеале — провести бой не в том стиле, в котором ты будешь драться дальше.

— Думаю, справлюсь, — достаточно уверенно предположила Хель. — Даже щит не возьму.

— Какой у тебя щит?

— Тарга.

— Неплохо. Но выбор сам по себе неосторожен.

— Почему?

— Боец, который берет не просто баклер, а таргу, уже не прост. И победа над ним легкой не станет. Твои враги будут осторожнее.

Хель обдумала и кивнула. Затем спросила:

— Что думаете про мелкого толстяка?

— Будет фехтовать по школе, как его учили, когда он еще не потерял форму. То есть, правильно, и все же медленнее, чем следовало бы. Дыхания у него надолго не хватит, и будь готова, что он полезет в ближний бой с переходом в борьбу. Ты готова к борьбе?

— Умею выворачиваться из захватов. Наставник учил меня, что ближний бой смерти подобен. Самой в него лезть нельзя ни в коем случае.

— Этого недостаточно, — строго указал Адемар.

В эти минуты упитанный граф не казался смешным ни на осьмушку самого мелкого грошика. Весмон сидел прямо, говорил четко, рассудочно и жестко. Лекарка-изобретательница смотрела на него, как на совершенно незнакомого человека, с легким удивлением и в то же время с предельным вниманием.

— Если он ухватит тебя левой, то бросай щит и хватай его за запястье правой. Или он подрежет тебе ноги, и тарга не спасет. Схвати меня, — Адемар протянул руку.

Хель с силой обхватила пальцами его запястье. Хватка у нее была совсем не женской, однако Весмон без труда освободил руку, вывернув ее между большим и указательным пальцем.

— Хорошо хоть, не за одежду, — прокомментировал он, — Глупцы и ярмарочные борцы хватают за одежду. Их можно понять, так проще. Но для нас борьба — не забава и не кабацкий мордобой, а прелюдия к убийству. Поэтому любой захват всегда целится только «в мясо». Хватай врага так, словно твои пальцы это клещи, и ты жаждешь вырвать ими кусок его плоти. Тогда, если даже не сумеешь провести бросок или залом, ты хотя бы накажешь противника болью.

— Вы советуете или не советуете хватать за запястье? — уточнила девушка.

— Твой наставник был прав, но в безысходности любое правило можно нарушить. Захват подарит тебе время на один удар или на освобождение от захвата и отступление. Не больше.

— Согласна. Что скажете про левшу?

— Он должен быть лучше первых двух. Сильнее, быстрее. Еще и левша. Случалось фехтовать против левши?

— Меня учили, — кратко отозвалась она.

— Что ж, лучше, чем ничего. Если первые двое не поранят и не измотают тебя, то шансы есть. Будь готова, что он пойдет на размен. Когда поймет, что проигрывает, может сделать рывок и разменять свою жизнь на твою руку или ногу. Последний тебя тогда точно добьет. Держи дистанцию.

— А главный? Барбаза?

— Даже если Пантократор явит чудо и одарит тебя быстрыми победами… — вид графа показывал, что вероятность сего Весмон оценивает невысоко, — Все равно устанешь и, скорее всего, будешь ранена. Барбаза сохранит силы и будет знать, чего ожидать от тебя. Можно сменить рисунок боя один раз. Или дважды. Но не трижды. А ты не знаешь даже, в каком стиле он будет биться. Поэтому придется вспомнить трюки. Или придумывать.

— Трюки? Песок в глаза?

— Это не трюк, это рядовая хитрость в бою. Но тоже сгодится. Оскорбления, плевки, песок… На улице дуэлянты бросали в противника шапочкой оруженосца, конским навозом, дохлой вороной или живой крысой. Я знаю историю, как рыцарь выиграл бой метким броском кинжала… Ты умеешь метать кинжалы?

— Нет. Точнее плохо. Учитывая обстоятельства лучше, наверное, думать, что не могу. И не рассчитывать на это.

— Верно. Вообще чем-нибудь кидаться умеешь?

— Не очень.

Звук храмовых колоколов пробился сквозь толщу земли, а также кирпичи как сквозь толстую вату. Очередная стража сменилась, дело к вечеру. Адемару вдруг подумалось, что он сидит и разговаривает с живым покойником, при этом оба собеседника понимают неизбежность скорого будущего и старательно изображают несведущих. Нужно быть великим бойцом, мастером мастеров, чтобы победить четверых, пусть даже одного за другим, не сразу всех. И необходимо быть мужчиной в расцвете лет. А женщине подобное не дано — умения могут быть сколь угодно великими, но разницу в силе рук и выносливости не уравнять ничем. Так что все зря, и наставничество графа лишь дарит мертвой женщине крупицы бессмысленной надежды.

Весмон обдумал эту мысль и отбросил ее, как ненужную и вредную. Пусть Хель доживает последние часы, достоинство человека чести в том, чтобы вооружить ее правильными советами. А после Господь рассудит.

— Тогда забудь, — сказал граф. — Умеешь петь, кричать, ругаться? Если зажечь толпу, то поддержка трибун значит очень много. Друг моего деда в старые времена заказал менестрелям комические куплеты про своего противника. Подготовленные люди их запели, а трибуны подхватили.

— Выглядит не очень по-рыцарски, — хмыкнула женщина, хотя, кажется, идея понравилась ей.

— Рыцари используют не только тактику, но и стратегию, — парировал Адемар, — У тебя же есть знакомый поэт. Неужели вы пальцем о палец не ударили, чтобы трибуны кричали за тебя?

— Божий суд, — напомнила Хель, — По правилам должна быть тишина. Но, честно говоря, не подумали…

— Ах да, забыл. Я просто перебираю идеи, которые могут подсказать что-нибудь полезное… Тогда вспоминай приемы, которые работают один раз в одном городе. Один мой друг с Севера тренировал длинный низкий выпад с опорой на руку.

— Парируется ударом сверху.

— Один раз получится, а больше и не надо. И рубящий удар сверху слабее укола. Это хороший размен в безвыходной ситуации.

Хель пожала плечами со словами:

— Буду думать. Спасибо за советы.

При этом она сделала движение левой рукой, будто уже начала отрабатывать захват.

— В общем, тебе придется проявить фантазию, — подытожил Адемар. — О! Можешь рвануть рубашку и показать грудь!

Хель покачала головой и посмотрела на графа с истинно королевским осуждением, как главный моралист Ойкумены.

— Это ведь Божий суд, а не порнографическое представление… — укорила она фривольного советчика.

— Именно, что божий суд, — без улыбки, с абсолютной серьезностью согласился Адемар. — Покойнику не стыдно, а победителя Бог простит. Если рыцарь погибнет на войне или на поединке, то это хорошая смерть. Скажут, жил как рыцарь и умер как рыцарь. Но если рыцарь погибнет на божьем суде, то получится, что он погиб за неправое дело. Так нельзя. На божьем суде заранее неизвестно, кто сражается на стороне Бога. В итоге на стороне Бога окажется победитель, и кто посмеет сделать ему замечание про всего-то неподобающий вид, если его рука это Божья рука?

— Нет, — повторила Хель, но с меньшей уверенностью.

— Не настаиваю в деталях, — сказал Адемар, — Но настаиваю в стратегии. Если сам Господь не направит твою руку и не поразит Барбазу молниями, в последнем бою тебе придется применить трюк. Глупость для отвлечения внимания, прием одного раза, решительную смену тактики. Подумай об этом заранее. Если не пригодится, и ты зарежешь его в своей привычной технике, тогда хорошо. Если не сможешь победить правильно по школе, тогда…

— Спасибо, — сказала Хель, — Однако ничто из предложенного не мой трюк.

— У тебя сутки, чтобы придумать свой.