Дипломат и его конфиденты

27. Глава. Актив, который у дамы всегда с собой

Когда Мальявиль аусф Фийамон договорился с пленными южанами о справедливом размене свободы двенадцати рыцарей на свободу одной дамы, рыцари в том же вечер собрались на военный совет. История не сохранила подробности сего достопримечательного мероприятия, однако можно с уверенностью сказать: на куртуазное собрание людей чести оно походило в последнюю очередь.

Тем не менее, несмотря на суровую пьянку, сожранного барана и несколько лиц, основательно побитых в процессе энергичных прений, совет быстро и единогласно решил, что с освобождением дамы стоит ускориться. Потому что если вдруг она все-таки заложница, а не член семьи, то от нее могут и отрезать кусок-другой. Например, голову. И что тогда сказать Фийамону, учитывая, что такой исход событий не был оговорен? Остаться в долгу? Нет уж, оставаться в долгу перед Фийамонами дураков нет. Ладно бы добровольно одалживались, тогда можно. Но в силу обстоятельств, да еще и с личными мотивами? Нет! Категорически неприемлемо!

Поэтому господа рыцари выбрали из своего состава представительную делегацию в четыре персоны, которая скорым курьерским парусником отправилась на острова Туманного Мыса. Остальные же восемь человек послали за нотариусом и написали для тех четверых гарантийные письма с печатями. Мол, обязуемся принять участие в товариществе на равных долях.

Люди несведущие и романтические думают, что пиратство и вообще лихая морская жизнь это вольница, анархия и тожество вольного духа над общественными условностями. В действительности хорошо, правильно организованный разбой это самое меньшее наполовину торговое право и бухгалтерия, где учитывается и оговаривается все.

Человек запросто может ни разу не ступить на палубу, однако имеет в собственности одну тридцать вторую часть галеры и сдает пиратам в наем три меча, два арбалета и сундучок корабельного лекаря, получая соответствующую долю в прибыли.

Поэтому морское злодейство начинается не с крика «йо-хо-хо!» и бутылки «мертвой воды», а с договора, который запросто может оказаться подробнее чем акт о продаже бессмертной души.

Паруснику, впрочем, не пришлось везти делегацию в такую даль. По пути нагнали известного пирата Энрике Хироманта, тоже участника битвы при Долине Цветов. Его галиот стоял на рейде, а команда в прибрежной деревне коптила колбасы. Капитан в плен не попал и удачно отступил. В ночь переговоров команда собрала в поле шесть свежих лошадиных туш, а боцман прикупил у интендантов свинины. Когда объявили, что заключен мир, морская пехота вернулась в порт, где ждал корабль, и принялась заготавливать недорого доставшееся мясо.

— Вы серьезно? — спросил Энрике, когда выслушал историю про освобождение благородной дамы, — Так никто сто лет не делал.

В глазах лихого моряка пылал огонь противоречия — и хотелось, и кололось, а потом наоборот.

— Значит, никто и не ждет, что кто-то сделает, — ответили ему.

— Вы что, войну с Островом хотите начать?

— Нет. С Островом у Восходного Юга пока что отличные отношения. Остров совершенно не ждет, что мы сговоримся с Вартенслебеном, и подумает на кого угодно, но не на нас.

— Это будет дорого.

— Сколько?

— Тысяча!

Тысяча золотых мерков это по восемьдесят три с каждого из двенадцати рыцарей. Хватит на коня и еще на доспехи останется.

— Четыреста! — заявил дон Диего Черано, — Там дел на полчаса, зайти и выйти.

— Штурмовать тюрьму тебе зайти и выйти? Взять замок и подземелья?

— Так ты имел в виду, что за тысячу готов брать замок? Тогда триста. Все знатные пленники сидят в башнях. И отец мой в башне сидел, и капитан Синий в башне сидел. Какие в Сальтолучарде подземелья, это же не Мильвесс, который на сыре стоит?

— Какие триста? Там башен полный остров. А кто туда полезет? Матросы? Где я вам стенолаза найду? Это в Мильвесс надо возвращаться. Вы там знаете стенолазов? Я — нет. Сколько нам заломят по мильвесским ценам?

— В Сивере возьмем. Как раз по пути. Город маленький, но каменный и с башнями.

— То есть, стенолаз с вас за отдельные деньги.

— А с тебя тогда что?

— Корабль. Вас в Сиверу. Потом на Остров. Потом обратно.

— За четыреста ты готов был на то же самое плюс штурм башни. Двести.

— Шестьсот!

Всю ночь доны люто, бешено торговались. Клинки сверкали, втыкаясь во все подряд, кроме собственно донов. Сквернословили так, что подслушивавшие черти сбежали, поджав пылающие уши. Поминали до десятого колена отцов-предателей и матерей-шлюх, потому что смертельное оскорбление таковым не считается, коль идет торг. Обещали уладить какие-нибудь вопросы, лишь бы не платить лишнего в звонкой монете. Размахивали гарантийными письмами. И договорились.

В Сивере взяли на борт рискового парня-стенолаза и какой-то попутный груз. В Сальтолучарде разбежались по кабакам, наперебой рассказывая про эпическую битву и задавая осторожные вопросы про жизнь на Острове, про ожидаемые ответные ходы и про личные интересы, не связанные с высшей политикой.

Будет ли Великий Адмирал далее мстить за Регентов?

Правду ли говорят, что Удолар Вартенслебен в родстве с Алеинсэ? Дочь предателя жива-здорова, детишек нянчит? Ее служанки спокойно ходят на рынок и возвращаются небитыми?

Не намерен ли Остров нанимать еще одну армию на Восходном Юге?

Не ожидается ли фрахт судов для снабжения морского десанта на Мильвесс?

Где проживают некоренные островитяне? Как бы побеседовать с понаехавшими с Большой Земли, которые смогли здесь зацепиться?

Выгоднее брать здесь сушеную или соленую рыбу в обратный рейс?

Не пробегал ли по Острову известный пират и кидала капитан Кряка Крокожопа?

Нельзя ли устроиться на службу вот прямо здесь, вдруг кому нужны капитаны, знающие юго-восточное побережье?

Может быть, нужны благородные доны, умеющие сражаться в пешем строю?

Агентурные мероприятия вывели донов на Сьейеса Жофа, нотариуса из Бьоринга. Скромный труженик пера и печати уже несколько недель проживал в приличной гостинице и регулярно ездил в адмиральский замок. В свободное время он злоупотреблял крепким самогоном настолько, насколько позволял бюджет и страх перед нанимателями. Доны присмотрелись к этому интересному человеку внимательнее.

Недавний глава этой ветви семьи Алеинсэ адмирал Марицио Первый был казнен в Мильвессе как член Регентского Совета. Наследник служил консулом в Пайт-Сокхайлей. За старшего в фамильном замке осталась адмиральская вдова, тетка злопамятная и мстительная. Впрочем, потери понесла не только ее семья, и злопамятности с мстительностью требовали от нее многие близкие люди.

Казалось бы, сложно должно быть с ходу узнать, что происходит в высоких башнях за закрытыми дверями. Но убийство Регентов, из которых значимой фигурой был не только адмирал, заставило вскипеть весь Остров. Адмиральская вдова должна была показать, что дочери предателя живется плохо, или ее саму бы обвинили в родстве с врагом. Племянника Горацио, который приходился Вартенслебену зятем, она сослала на галеры, а его жену чудом не убила, но заточила в башню.

Принявший наследство сын запретил матери убивать или пытать прилюдно ценную заложницу. Поэтому вдова отыгралась на служанках, приехавших с Клавель Вартенслебен, и про судьбу обеих без всякой цензуры говорили в окрестных кабаках. Одну запытали до смерти на глазах у хозяйки. Вторую, северную блондинку, похожую на госпожу, наряжали в платья госпожи и насиловали. Несколько раз Клавель выводили посмотреть с намеком, что можно и принять участие. Но до участия пока не доходило.

Заложницу же принял в разработку Клодмир Алеинсэ-Папон, сын убитой предателями Юло Алеинсэ-Папон. Ему поручили вести переговоры с Удоларом Вартенслебеном о дальнейшей судьбе дочери. Либо старик прогнется во внешней политике, либо заплатит выкуп из собственного кошелька. Клодмир выписал с Большой Земли нотариуса, вместе с которым неоднократно посещал подопечную.

После завершения переговоров, а может и в последнем раунде нотариус должен был вернуться и лично засвидетельствовать Вартенслебену все, что он до этого сообщал письменно. Во всяком случае, убивать его не планировали. Поэтому жил он не в замке, а в городе, и по замку ходил исключительно с завязанными глазами.

Тем не менее, серый испуганный человечек с дрожащими от похмелья руками при виде обычных кинжалов сразу рассказал, и в какой конкретно башне держат пленницу, и куда выходит ее окно. Окно, благодарение Пантократору, выходило на море.

Доны и без кинжалов умели давить на маленьких, испуганных и безоружных людишек. Даже по одному, а у нотариуса их собралось трое. Тот рассказал, что буквально на днях заверял отсечение ушей. Доны сильно удивились и несколько раз переспросили. Узнали еще и про пальцы. Не то, чтобы суровые южане подобного не ожидали, но в глубине души надеялись, как в сказке, спасти прекрасную пленницу из зловещей темницы. Может быть, даже в ночь перед казнью. Про пытки и посылки с частями тела в сказках не говорилось. Кроме того, увечить столь дерзко и энергично можно было простолюдинку, мещанку, даже мелкую дворянку. Такова суровая правда жизни, так бывает, и это нормально. Но обходиться подобным образом с женщиной из Двадцати Семей… Правильно говорят попы, предпоследние времена уже наступили.

Будет ли наниматель доволен, если ценный груз доставят не полностью? Вспомнили пару прецедентов. Может, и не будет. Может, и разгневается. Разгневались сами. У нотариуса чуть сердце не остановилось.

Тут надо сказать, что представители «общества двенадцати», которые отправились на Остров, были не просто пиратами, но пиратами с опытом набегов в том числе и на северный архипелаг. А там нравы простые, и лихих ловцов удачи, если удастся изловить живыми, живыми и пилят деревянной пилой. То же самое действует и в обратную сторону. Такой жизненный опыт определенным образом сказывается на людях. И делает их очень, как бы так сказать… внушительными.

Поэтому, когда доны высказали нотариусу все, что думают о сложившейся ситуации, пообещали ему все, что считали нужным пообещать, и малость успокоились, Сьейес Жоф пожалел, что сердце у него не остановилось.

Взялся за бумагу и перо. Нотариально заверил усечение языка, глаза, головы, руки, а также извлечение сердца Клавель Вартенслебен. Нотариально удостоверил собственное самоубийство через повешение. Мотивировал тем, что не в силах смотреть на невыносимые страдания, доставляемые прекрасной даме против законов божеских и человеческих.

Потом нотариус взгромоздился на стол и дрожащими руками привязал к потолочной балке веревку. Бельевую веревку, которую один из гостей только что срезал перочинным ножиком нотариуса, выйдя во двор в плаще и шляпе Жофа. Узел завязал самый что ни есть сухопутный, «коровий». Кое-как соорудил затягивающуюся петлю, натер ее твердой шкуркой от соленого сала. Помолился, сунул голову в петлю и спрыгнул со стола. Петля получилась так себе и не затянулась как надо, поэтому один из гостей повис у самоубийцы на ногах, чтобы человек лишний час не мучался. Гости закрыли комнату изнутри и вышли через окно.

В течение дня прислуга в запертую изнутри комнату не заходила. Не то, чтобы на это рассчитывали, но так получалось спокойнее. Двое южных донов, вчера заехавших в гостиницу, в меру своих способностей нагрузили задачами весь немногочисленный персонал, включая ответственных за все дела теток и мальчишек на посылках.

В сумерках этого же дня стенолаз поднялся по неровной каменной стене до окна пленницы.

— Тук-тук-тук! — постучал он в ставни.

— Кого черти носят? — ответил изнутри женский голос. Звучал он мрачно, хрипло, каркающе, словно у больной вороны.

— Не пугайтесь, свои!

— Хоть бы и дьявол морской! — тихо сказала Клавель, подходя к окну слегка неровной походкой, — Меня, кажется, уже ничего не напугает.

Она с усилием распахнула притертые ставни, действуя в основном запястьями. За окном на веревке висел незнакомый мужчина. К общему счастью, ночь выдалась туманной, и луну затянуло непроглядной пеленой.

— Здравствуйте ептыть, барышня! Извинюсь!

Ночной гость достал крюк в кожаном чехле и зацепился за крайний прут оконной решетки.

— Пенс. Просто Пенс. Я скромный труженик концов и узлов и не умею говорить с прекрасными дамами, — сказал он, почти не запнувшись.

Эту фразу его заставили выучить, потому что обычно у парня на одно нормальное слово приходилось по три ругательства.

— Могу снять бинты. Быстро передумаешь насчет «прекрасной», — сардонически хмыкнула заложница.

Стенолаз сунул руку в поясную сумку, откопал в ней мятое письмо и маленький еле светящийся шарик. Клавель прочитала короткое послание, написанное крупными буквами на обеих сторонах листа.

— Да, — сказала она.

— Тогда мы ща! — ответил ночной гость, — Замок к херам, и на веревке вниз.

Оконная решетка закрывалась на маленький навесной замок изнутри.

— Хе-хе! От баб, не иначе.

Стенолаз достал связку отмычек, выбрал одну и легким движением открыл замок.

— Так-то, ептыть!

Перевалился через подоконник. За спиной у него был тряпичный мешок.

— Фух! Надевайте вот этот… э, хкм… костюм. Поверх костюма эту… э… кхм… сбрую. Я тебя, то есть вас, блин, спущу на этой бл… братской веревке.

— Можешь говорить по-морскому, если тебе так проще. Я капитан флота Вартенслебенов, а не кисейная барышня.

— Слава те, господи! То есть, слава те, барышня, что разрешила, ептыть. В платье, сама понимаешь, к концу вязаться смешно до уржачки. Птиц пугать голой жопой. Извиняюсь, ептыть, у дам жопа не пугательная. Тока внимания много привлекает. Вот штаны, чулки и дублет с мелкого юнги, даже кажись стираные. Я отвернусь.

Как капитан, Клавель умела одеваться самостоятельно. Брать на корабль служанку очевидно плохая идея, а привлекать к одеванию дамы матросов — идея как бы не еще хуже. Разумеется, по палубе она ходила в добротных суконных штанах и дублетах, а не в роскошных бело-золотых платьях.

— Готово, — сказала она, в конце концов, мучительно кривя и кусая губы от режущей боли в обрубках пальцев.

Натянула мужской костюм поверх ночной сорочки. Налезло. Моряки в обтяг не носят. Да она и сама сейчас худющая. На голову поверх бинтов и нелепого чепца повязала платок. Второй платок — на лицо, как маску.

— Во. Зашибись, ептыть. Теперь эту сраную сбрую, — мужик подал ей кожано-веревочную конструкцию с поясом, лямками на плечи и ремешками вокруг бедер.

— Так?

— Погодь.

Стенолаз подергал все веревки, туго затянул пояс и подтянул пряжки на бедрах.

— Я типа не лапаю. Я сугубо по делу, — сказал он извиняющимся тоном, — Если сбруя слетит, навернешься на камни и хер мне потом заплатят.

— Не дура. Делай как положено, не до церемоний.

— Так, а все.

Он высунулся в окно, втащил висевшую там веревку и прицепил ее к петле на спине Клавель.

— Лезь в окно, буду травить конец, ептыть. За стену цепляйся. Ой, блин, что у тебя с руками? Можешь зубами цепляться или сиськами. Прилипни нахер к стене, а то сдует к морским демонам. Окна, что ниже, обползи как-нибудь. На двух ставни закрыты, одно настежь. Может за ним и нет ни хера, а может и есть хер какой-то. Внизу встретят. И молчи, блин. Хрюкнешь, пискнешь, нам капец. Хошь, хлебало завяжу?

— Я умею молчать.

— Да ты глянь! Птицы ниже летают, днем ваще обосраться можно, ептыть!

— Не видел ты шторм на траверсе мыса Трвин-и-Гогледд.

— Ну хер с тобой, так лезь.

— На чем веревка держится?

— Кран с блоком, ептыть! У тя в замке не так? На чердаке балкончик, там лебедка и стрела с блоком. Чтоб херню всякую в окна поднимать не по лестнице, а с площадки внизу. Внутри башни, ептыть, лестница с хер шириной. Так, нет? Вон ту кровать загребешься тащить. А тут пацан с арбалета конец закинул, продернули, и вот считай мост тебе. Хоть корову поднимай, не то, что бабу тощую. Извиняюсь, ептыть!

Клавель глубоко вдохнула, села на подоконник и свесила ноги наружу. Страшно. Днем было бы страшнее.

— Э, слышь, может надо чо из барахла? У меня мешок пустой, ептыть, — в последний момент вспомнил стенолаз.

— Платье и рубашка на сундуке сложены.

— Угумс.

Были сложены, стали скомканы. Плевать.

— А кольца, сережки?

— На пальцах и в ушках, ептыть! Погнали!

— Капитан Диего Черано, — представился предводитель комитета по встрече, — С кем имею честь?

— Клавель аусф Вартенслебен, а вы ждали кого-то еще?

— И нотариус мог ошибиться, и Пенс окно перепутать. Так что не грех и уточнить. Прошу на борт.

Спасенную отцепили от веревки, напоили крепленым вином из фляжки и чуть ли не на руках унесли в баркас. Отлив подхватил, а отливы на Островах сильнейшие, и баркас унесся в море, даже не поднимая парус. Серый парус подняли уже в бухте, поймали ветер и погнали вдоль берега.

Операцию по спасению явно планировал хороший моряк, — подумала Клавель, — Капитан-усач с Туманного мыса. Чудо-арбалетчик закинул болт на башню. Баркас четко уходит в отлив, ловит утренний северный ветер и идет к кораблю. Стенолаз, судя по выговору, из Сиверы.

К баркасу на всех парусах подошел корабль. Галера южных пиратов. До Малэрсида они не доходят. Вообще, на западном побережье Ойкумены чаще балуются пираты из Сальтолучарда. Но силуэт южной галеры следует знать.

С баркаса все перебрались на галеру, а маленький кораблик оставили в море. С галеры в него сбросили два трупа.

— Не заберете баркас? — удивилась Клавель.

— Баркас не наш. Мы его вчера украли у этих неудачников, — ответил дон Диего.

— Капитан Энрике Хиромант, — представился еще один усатый дон, полный довольства и собственного достоинства, — К вашим услугам.

— Клавель аусф Вартенслебен. Кому я обязана своим спасением?

— Пойдемте в кают-компанию, там все расскажем.

И рассказали все, как было, без малейшей утайки. Про битву, плен, старика Фийамона и толстого рыцаря. Как торговались друг с другом и с Пенсом. Пенс ведь не слишком грубый? А то мы ему ух!

Клавель слушала. Одной рукой она прижимала к столу еще теплую деревянную миску, в другой держала серебряную ложку, не иначе, капитанскую. Держала щепотью, в три пальца, двигала рукой от локтя и плеча, стараясь поменьше шевелить кистью. Какая-нибудь сухопутная принцесса половину бы не донесла до рта, а вторую половину в такую-то качку выблевала, но не она. Моряки уважительно переглядывались. Дама дамой, а своя, морская.

Затем подобрали пассажирке комплект более приличной мужской одежды. Правда, надо будет ушить, но шить умеют все моряки. На корабле баб нет. Увлеклись настолько, что достали зеркало. Да, дон Энрике держал у себя в каюте тщательно упакованное круглое зеркало в медной раме диаметром в половину локтя. Сам бы не купил, трофеем взял.

Когда Клавель оглядела себя в новом костюме, заколотом со всех сторон булавками и со складками на живую нитку, она вздохнула, передала зеркало капитану и сняла сначала платок, потом бинты. Мужчины скривились.

— Что? Совсем плохо? — спросила она.

Доны переглянулись. У всех на лицах было написано одно и тоже: кремень, а не баба. Это даже не «молодая гиена», это какой-то демон в женском обличье. Люди про столичную пиесу рассказывали, там вроде чудище, у которого живая плоть надета поверх стального костяка… Хотя нет, пальцы у спасенной точно не стальные.

— Эта прическа вам не идет, — как можно мягче выразился дон Диего, открывший в себе некую деликатность.

— И седина не идет? — горько усмехнулась женщина, глядя в зеркало, отражающее ежик волос, неровно остриженных овечьими ножницами. Несколько недель назад волосы были цвета белого золота. Сейчас… просто белые.

— У нас есть молитва. Дай Бог моряку дожить до седин. Вы дожили, хотя и не в том смысле. Господь иногда забавно шутит.

— Какие серьги порекомендуете? — попыталась пошутить Клавель.

— Вам не пойдут, — сказал дон Энрике, — Зато глаза у вас красивые. И шея.

Чтобы носить серьги, нужны уши. Хотя бы одно. Позавчера ей не только отрезали уши, но и повторно сломали едва сросшийся нос. Второй раз он срастался плохо и криво по причине холода, голода и душевных страданий. На этом фоне разбитые губы ерунда. Главное, зубы на месте. Кроме тех двух.

— У вас есть лекарь? — осведомилась женщина.

— Есть.

— Сможет вправить мне нос?

— Попытается. Но… будет больно.

Освобожденная пленница красноречиво промолчала и посмотрела так, что мужчина устыдился глупых слов.

Клавель вдохнула и выдохнула.

— Найдется у вас какая-нибудь шапочка с ушками? — спросила она, — Платок выглядит совсем по-бабски. И не помешали бы перчатки.

— Момент, — дон Энрике откопал в сундуке с одеждой почти новый фетровый подшлемник. — Перчатки на маленькую руку поищем.

— Благодарю. Теперь о главном. Куда мы идем?

— В Мильвесс, разумеется.

— Простите, — попросила она. — Дайте мне минуту. Надо подумать.

Доны молча кивнули вразнобой. Женщина закрыла глаза и склонила голову, поставив руки локтями на стол, держа кисти на весу.

Галера скрипела, палуба гребцов молчала — пользуясь попутным ветром, весла втянули, не утомляя напрасно гребную силу. В нижней части корабля постукивали деревянные молотки — на кораблях процесс конопачения почти непрерывен, как ни затыкай щели, соленая влага путь найдет. Недаром изношенные суда повсеместно зовут «старыми шлюхами», всячески обыгрывая как они «сосут». Кок хлестал полотенцем подмастерье, выговаривая за пригоревшую кашу и чрезмерную трату «гори-камня» в печи. Истошно завопила коза — корабельный талисман и мясной запас на черный день.

— Нет. Не в Мильвесс, — Клавель открыла глаза и внимательно посмотрела на ловцов удачи.

— Есть варианты лучше?

— Я не хочу приехать к жениху с голой задницей.

— Думаете, он не рад будет вас увидеть? — удивился капитан.

Клавель посмотрела на него как на дурака, имея в виду, очевидно, то, что пряталось под маской и шапочкой. Дон Энрике шагнул вбок и демонстративно взглянул на названную часть тела.

— Нормальная у вас задница. Если ему не по душе слишком стройные, так до встречи успеете наесть побольше.

Там, где обычная благородная дама покраснела бы, смутилась, а то и заплакала от превеликого унижения, Клавель и бровью не повела.

— Дурак. Я имею в виду без приданого, — отчеканила бывшая узница.

— Если я правильно понимаю, этот ваш жених не меньше, чем граф, — ответил дон Диего, — И личный друг очень уважаемых людей. Вот просто очень уважаемых, которым не откажешь. Раз уж он настолько умен, чтобы такие люди ради него оплатили мою весьма рискованную экспедицию, то денег у него куры не клюют. А вы, прекрасная госпожа, знатная дама. В приданое к вашим весьма изящным изгибам фигуры прилагается титул, который дороже денег.

— Дурак. Юридически я, скорее всего, буду мертва. Если воскресну под своим именем, то я замужем.

— Пожалуй, — капитан пожал плечами, — Хотя мы направляемся в Мильвесс. Говорят, если хорошо попросить, то император и полемарх могут выписать разрешение на развод, или восстановить титул.

— Мы идем не в Мильвесс.

— Тогда остается задница. Тот актив, который у дамы всегда с собой. Не думаю, что вашего жениха в невесте интересует только титул. А куда вы бы предложили пойти? У меня договор до Мильвесса.

— Обходи Сальтолучард с юга и бери курс на север.

— Зачем?

— Ты ходил в Пайт-Сокхайлей?

— Бывало.

— А севернее?

— Нет.

— Севернее залива Сокхайлей есть маленькая бухта. В бухте хорошо скрытая землянка. Один из моих тайников на черный день. В землянке есть небольшой запас еды, инструментов и денег. А еще портоланы и лоция Вартенслебенов в «огонь-ящике», который могу открыть только я. Там все западное побережье. Северную его часть я знаю как родную до Архипелага включительно.

— Мне нравится ход ваших мыслей, — сообщил капитан. — Ничего не понятно, но очень интересно.

— Дорогие родственники мне кое-что задолжали, — Клавель сжала губы в тонкую линию, глаза бывшей вице-герцогини полыхнули зловещим огнем. — И если подумать, то не «кое-что», а очень даже многое. Было бы правильным выровнять счеты. По-родственному.

— Предлагаете заняться пиратством?

— Еще скажи, что ты не пират.

— Я-то пират, но я в северных водах никого и ничего не знаю. Нам на Юго-Востоке своих купцов хватает. И я обещал уважаемым людям отвезти вас в Мильвесс в гости к герцогу Фийамону, а не на прогулку по западному побережью.

— А если бы я отказалась? Повез бы силой?

— Вы не отказались.

— Что бы ты сделал, если бы отказалась?

— Попросил бы вас написать письмо, что вы отказываетесь по доброй воле. Похищать без согласия уговора не было.

— Если я могла отказаться в начале пути, то могу отказаться и в любой его точке.

— Мне развернуться и отвезти вас в Сальтолучард? Я могу. Просто напишите письмо, чтобы я отчитался на берегу.

— Я напишу письмо, которое ты отправишь из первого же порта на западном побережье. Два, три, четыре письма, которые ты отправишь разными путями. Что ты честно и добросовестно забрал меня с Острова. Что я благодарна за освобождение, но не на чьих-то условиях. Что я сама отказалась ехать в Мильвесс, потому что я никому не обещала прибыть в Мильвесс. Что я выплачу свои долги, но тогда и в той форме, как будет удобно мне. Что я с самого начала имела право отказаться при условии, что напишу письмо.

— Как вам угодно, прекрасная госпожа.

Капитан, конечно, хотел сдать пассажирку из рук в руки и получить еще какую-нибудь премию. Но она дочь Удолара Вартенслебена. И принуждать ее плохая идея. Уговаривать еще можно. Она злющая, дерганая и замученная, но умная и понимает разумные аргументы. Однако сначала пусть скажет, чего сама хочет.

— Пишите письма. Я вас высажу, где вам будет угодно. Хотите в Пайт — отвезу в Пайт. Хотите в Малэрсид — отвезу в Малэрсид.

— Нет. Меня не надо высаживать. Мне нужен быстрый корабль с умным капитаном и толковой командой. Те, кто смог выкрасть заложницу из замка Марицио Первого, меня устроят.

— В каком плане вам нужен корабль с капитаном и командой? Хотите нас нанять?

— Да. Обходи Остров с юга и бери курс на север. Я сдам тебе все тайны флота Вартенслебенов. А потом оставлю тебе карты и большую часть добычи.

— Когда потом и насколько большую?

— Всю добычу ты будешь делить как капитан. Я хочу долю лоцмана и долю, которую вы платите за наводку на жирные цели. Высадишь меня в Любече, это самый северный порт Восходного Севера, и выкупишь лоцию Вартенслебенов по справедливой цене.

— Лоция наверняка зашифрована.

— Специально для тебя я ее переведу. Это дорого, но оно того стоит. Если сам не захочешь вернуться на север, то продашь ее еще дороже.

— Получается, мы идем в кругосветное путешествие? Мы не будем возвращаться тем же путем, и я вернусь с добычей вдоль восточного побережья.

— Да. Мы идем туда, где никто не опознает по силуэту твой корабль. И не будем проходить второй раз там, где нас уже видели.

Капитан, будучи опытным мореходом, размышлял недолго. Предложение рисковое, но интересное. Минус один и очень серьезный — для галеры, вошедшей в тот самый «шлюхин» возраст, плавание слишком долгое, тем более в сезон штормов. Тем более с заходом в северные воды, где уже второй год плавучих ледяных гор больше чем акул. В любом случае придется заходить в чужие порты и ремонтироваться, а также пополнять запасы, ссаживать увечных и больных. Вартенслебены могут узнать — обидятся. Все это риск. Но риск — неотъемлемая часть жизни моряка. Тем более моряка, который меч берет в руки чаще, нежели купеческие весы.

По большому счету эта бешеная баба предлагает взять сумму опасностей за несколько лет и уместить в один сезон. А профит, если предложенное дело выгорит, окажется головокружительным. И… хотя это конечно совсем уж светлые и далекие мечты, однако чем черт не шутит… хорошо, если Клавель Вартенслебен будет обязана честным морским донам. И не забудет, что есть на свете люди, которые на вопрос «готовы спуститься в ад?» в качестве ответа протягивают веревочную лестницу.

— По рукам.

Капитан вытянул, было, по привычке, широченную ладонь, чтобы как положено по старинным заветам, хлопнуть десницами от всей души. Посмотрел на изувеченную ладонь собеседницы и сконфузился. Клавель аккуратно изобразила рукопожатие большим и указательным пальцем.

Галера, скрипя мачтой, уходила во тьму, гонимая злым южным ветром. Словно морской призрак, бесплотное воплощение голодной злобы, она исчезла, оставив лишь плеск бесконечных волн над бездной.

КОНЕЦ ВТОРОЙ КНИГИ.