Драконово логово. Развод столетия (СИ)

Глава 61

В ту же минуту, когда я снова остаюсь в своей голове одна, Лукьяна без сил падает на пол. Под бледнеющей на глазах сухой кожей начинают проглядывать кости. Глаза, еще минуту назад яркие и живые, тускнеют, словно угасшие угли. Дыхание становится прерывистым, хриплым, будто каждый вдох теперь дается с трудом, будто легкие наполнены битым стеклом.

— Не... не смотри... — шепчет она, но я уже не могу отвести взгляд.

Ее ладони судорожно сжимаются в кулаки, ногти впиваются в кожу, оставляя багровые полумесяцы. Тело сжимается, становясь меньше. Время ускоряет свой бег и за несколько секунд вытягивает из нее годы жизни.

В комнату стремительно вбегает Бадьян. И не мешкая падает на пол возле Лукьяны.

— Дуреха! — рявкает он, срывая с ее запястий белоснежные бинты, которые я и не заметила раньше.

— Опять за свое! — его голос хрипит от ярости, но пальцы работают быстро и бережно, — он разматывает бинты, и под ними открываются...

Тонкие, почти прозрачные линии порезов. Старые и свежие. Бледные шрамы и розовые, едва затянувшиеся раны. Господи, да сколько же раз она себя резала? И почему я ничего не заметила? Лукьяна слабо дергается, пытаясь вырвать руку, но Бадьян прижимает ее к полу тяжестью своего тела.

— Держи ее! — бросает он не поднимая головы, и я, ошеломленная, автоматически хватаю Лукьяну за плечи. Ее кожа горячая и липкая от пота, кости хрупкие, как у птицы. Бадьян достает из кармана склянку с мутной жидкостью, откупоривает ее зубами и выливает содержимое в рот девушки.

Она внезапно выгибается, как от удара током, и издает звук, от которого у меня сводит челюсть, — не крик, не стон, а что-то среднее.

— Терпи, — рычит Бадьян, прижимая ее руки еще сильнее. — Сама напросилась, теперь терпи! Я предупреждал не играться с резервом! Говорил, что нельзя его расходовать бестолку, а ты…

— По… мо… чь, — хрипит она.

— Да знаю я, знаю. Ты всем помочь хочешь, — рычит он.

Из порезов на руках Лукьяны начинает сочиться черная густая жидкость. Не кровь — что-то другое, маслянистое, с запахом гари и металла. Она пузырится, шипит, будто живая, а Лукьяна бьется в моих руках, словно пойманная в капкан.

И вдруг — тишина.

Ее тело обмякает, а дыхание выравнивается. Кожа постепенно наливается слабым румянцем, глаза снова становятся яркими, но теперь в них — пустота. Она бездумно смотрит в потолок, и от этого у меня по рукам бегают противные мурашки.

Бадьян тяжело дышит, вытирая лоб рукавом.

— Вот и все, — бормочет он. — На этот раз пронесло. Глупая. Совсем меня слушать не хочет.

Но я вижу, как его взгляд скользит по ней. В нем столько боли и тоски, что сердце сжимается. Почему-то мне кажется, что у этих двоих своя непростая история, но лезть в душу я не стану. Да и кто бы меня туда пустил.

Внезапно в сумерках за окном раздается громогласный рев. Бернард! Ничего не соображая, наплевав на собственную слабость, я стремглав бросаюсь на улицу. Огромный зверь приземляется на лужайку возле дома. Свирепый дракон раскрывает необъятной ширины крылья, откидывает шипастую голову и оглушительно рычит. Но тут стальные глаза упираются в меня.

Изнутри начинает что-то тянуть и тонко ныть. Моя драконица! Оборот происходит мгновенно. Вот — я была в человеческом облике, а вот — черный дракон обеспокоенно обнюхивает красную драконицу. Она вьется ужом возле своего большого защитника.

Воздух пропитан запахом озона. Дракон Бернарда, как грозовая туча, нависает над миниатюрной драконицей. Его стальные глаза сверкают в полумраке, но в них нет привычной ярости — только тревога. И невыносимое облегчение. Он нашел ее, свою пару. В целости и сохранности. Чувства зверей повторяют все то, что испытывают их человеческие ипостаси.

Красная драконица извивается у лап черного дракона, ее чешуйчатые бока вздымаются прерывисто, слишком быстро. Из горла вырываются тонкие, почти птичьи трели — она боится. И просит его силы, его защиты, его ласки и любви.

Бернард опускает могучую голову, касаясь мордой ее дрожащего загривка. Его горячее дыхание, густое, как дым перед грозой, окутывает драконицу, и она затихает, прижавшись к нему. В этом прикосновении — обещание. «Я здесь. Ты не одна. Тебе больше не нужно бояться».

Его крылья, черные как смоль, медленно раскрываются, пряча ее от мира, от опасности, от всего, что посмеет угрожать. В полутьме мерцают только их глаза: его — холодные, как сталь, и ее, горящие, как угли.

— Ты дрожишь, — ментально произносит он. И его низкий и глухой голос, больше похожий на отдаленный раскат грома, чем на речь, заставляет красную драконицу счастливо жмурить глаза. Он пришел. Он и правда с ней. Ее наполняет уверенность: ярость черного дракона, его мощь, весь его неукротимый нрав теперь служат ей.

— Это все, конечно, очень мило, — доносится до них голос Бадьяна, — но вы на земле ведьм. И я гарантирую, если вы не превратитесь обратно, последствия вам не понравятся.

— Сумежник (название домового в магическом мире. Существо служит ведьмам, но не является их фамильяром. Сумежник решает сам, остаться ли ему служителем ведьмы или уйти — прим. авт.) — шипит Бернард. А в следующее мгновение обретает человеческую форму.

Красная драконица мигом следует примеру своей пары. Только вот с одеждой мне везет не так сильно. И я оказываюсь совершенно обнаженной под взглядами двух мужчин.

Сумежник фыркает, скрестив руки на груди, и отворачивается с видом оскорбленного достоинства. Его глаза, похожие на две золотистые звездочки, презрительно сужаются.

— Ну вот опять, — бормочет он, скребя когтями по полу. — Драконы. Вечно с вами одни неприличности.

Я чувствую, как жар разливается по щекам, но Бернард уже срывает с себя рубашку и накидывает мне на плечи. Тяжелая ткань пахнет дымом и железом, его теплом.

— Ты в порядке? — его голос теперь человеческий, но в нем все еще звучат отголоски того рокота, что вибрировал в груди у дракона.

Я киваю слишком быстро, слишком нервно и тут же ловлю на себе взгляд Бадьяна. Он стоит, слегка откинув голову, и наблюдает за нами с тем же выражением, с каким смотрят на котят, запутавшихся в клубке пряжи.

— Очаровательно, — протягивает он, и в его голосе звучит яд, прикрытый сладостью. — Но, дорогие мои, если вы закончили с трогательными воссоединениями, у нас есть дела поважнее. Например, вы только что нарушили с десяток пунктов Ведьминого Уложения. И даже не это ваша самая большая беда. Из-за тебя, Пришедшая, проснулся Вейнтайн. И вот это уже настоящая проблема.