Форчекинг

Глава 10 Макс

Мои глаза закрыты, сознание постепенно уплывает, веки тяжелеют, и я с секунды на секунду провалюсь в сон. Сейчас хорошо за полночь, но я вернулся только тридцать минут назад. Девчонка, с которой я познакомился в том баре, сегодня вечером снова была рада меня видеть. Впрочем, я не удивлен. Не то чтобы я считаю себя таким уж неотразимым, но девчонки западают на меня — это факт. Мы с ней славно провели время. Я улыбнулся, вспоминая ее мягкое податливое тело. Мы договорились держать связь, если кого-то из нас занесет в Питер или Москву. Такие контакты я очень ценил, потому что в каком бы двадцать первом веке мы не жили и как бы я ни старался сразу расставить все точки над и, периодически находится особа с лихорадочным блеском в глазах, а там всегда одно и то же — я хочу быть вместе, ты меня использовал и еще много подобной патетики. Теперь я каждый раз оговариваю, что то, что сейчас произойдет, — это просто физиологическая потребность. Ничего более не последует, никаких цветов, отношений и свадьбы. Но некоторые девушки с завидным упрямством продолжали верить, что они те единственные и неповторимые, которые растопят мое ледяное сердце. Смешно, конечно, звучит, но я, честно, слышал, разговор двух девчонок в баре рядом с туалетом о моей душе и о том, как найти к ней подход. Н-да, что иногда сидит в головах — трудно предположить, поэтому я и предпочитаю договариваться на берегу. У моей новой знакомой из Петербурга никаких скрытых желаний в отношении меня не было. Ей просто нужно было немного выпустить пар, как и мне. Поэтому мы так приятно провели время и разошлись каждый в свою сторону. А насчет того, чтобы растопить мое сердце, тут все просто — нечего топить, потому что оно не ледяное. Просто я считаю, что отношения — это не для меня, по крайней мере, пока.

Все, что мне нужно, — это сосредоточится на хоккее. И показать результат, очень хороший результат. Это и было моим самым большим желанием — добиться головокружительного успеха, стать звездой хоккейного небосклона и увидеть свое имя в зале хоккейной славы. Можно сказать, что я слишком честолюбив; возможно, так и есть.

Неожиданно в голову полезли мысли, которые я ненавижу больше всего в жизни. Эти мысли заставляют меня испытывать эмоции, а я ненавижу эмоции. Это отвратительно. Я вздохнул; сон как рукой сняло. И как работает наш мозг? Только что думал о девушке, с которой провел несколько замечательных часов, и вот не прошло и пары минут, а я уже вспоминаю, как сижу на кухне перед родителями, они держат в руках фотографию моего деда, рассказывают мне его историю.

Я поежился и открыл глаза. Но возможность продолжать видеть мысленные образы и с открытыми глазами — это одна из странных способностей человека. Вот и я продолжал наблюдать за молодым двадцатилетним дедом с фотографии с такими же темными волосами и глазами, как у меня, держащим в руках хоккейную клюшку. Кажется, что этот образ запечатлен во мне с самого первого дня жизни, ровно так, как образ матери запечатлевается у младенца. Я постоянно видел эту фотографию, она стояла у нас на кухне, и я знал каждую деталь этого фото наизусть. Часами я разглядывал его и думал о том, что было бы со мной, если бы деду самому удалось достичь своей мечты или отцу по состоянию здоровья были бы разрешены такие физические нагрузки?

— Дед хотел стать хоккеистом, — говорил мне папа. — Ты тоже должен стать хоккеистом, сынок.

Про себя и свои желания он всегда умалчивал, ставя на первое место мечты деда. Но я-то понимал, что стремление играть в хоккей — это боль, тянущаяся сквозь поколения. И теперь все семейные взоры, полные надежды, были обращены на меня.

Мой дед всегда бредил хоккеем. Он сам научился кататься на коньках, и, когда его взяли в команду, он был самым счастливым человеком на свете, но спортивной карьере не суждено было случиться. Производственная травма. Чтобы играть, ему нужно было работать хотя бы несколько часов на заводе, он работал обычным механиком на конвейере, завинчивал одну и ту же гайку. Его коллега, работавший на этапе перед ним, плохо закрепил деталь, и, когда конвейерная лента принесла деталь к моему деду, она упала, прямо ему на ногу. Кататься больше он не смог. Свою страсть к хоккею он решил выплеснуть на будущего сына, но мой отец родился с некоторыми проблемами в сердце, для жизни они не опасны, но профессиональные спортивные перегрузки были невозможны.

Когда доктор в роддоме сказал моей матери: «У вас мальчик», мой жизненный путь был предрешен. Меня отдали в хоккейную секцию, когда мне было шесть, не спрашивая, хочу ли я этого. А с того самого момента, как папа купил мне хоккейную амуницию, я слышал голос отца почти каждый день: «Не подведи нас, сынок. Не подведи деда. Он так хотел играть в хоккей. Да и я мечтал об этом, но не мог… И я старался не подвести, тренировался с усердием, какого не наблюдается у шестилетних детей, потому что я тренировался за троих — за себя и за два предыдущих поколения моей семьи».

— Черт, — простонал я и приложил руку к груди — сердце стучало не так, как оно должно работать в покое. Слишком часто и гулко. Не могу думать об этом сейчас.

Я постарался вернуть в свою голову светловолосую красотку, которая распахнула свои объятия, не задавая вопросов и не требуя ничего, кроме хорошего времяпрепровождения. Но никак не выходило. Я вздохнул и отправился на кухню, чтобы выпить воды. Дверь в комнату Миши была приоткрыта. Мой взгляд задержался на черном прямоугольнике открытого пространства, приглашающего засунуть нос в чужой частный мир. На секунду я замер, словно и в самом деле хотел заглянуть к ней. Но, мысленно одернув себя, я сделал шаг в сторону кухни. Из комнаты послышались скрип кровати, неразборчивый шум и слабый стон. Я замер, волоски встали у меня на шее. Прислушался. Снова скрипнула кровать и раздался негромкий вскрик. Мне показалось? Или Миша не одна? В висках часто и громко застучало, я схватился за стену.

Что еще за черт?

Стены перестали казаться осязаемыми, воздух вокруг уплотнился и перестал быть прозрачным. В одну секунду мышцы стянуло напряжением, и меня стала бить дрожь. Она притащила к нам в квартиру какого-то хлыща? Она сейчас с ним лежит в одной кровати? Он трогает ее? Они?.. Господи. От этих предположений я позеленел от ярости. Мысли беспорядочно скакали в безумной пляске, я еле держал себя под контролем. Все, с меня хватит, завтра же я позвоню Роберту и скажу, что снимаю с себя обязанности по заботе о его сестре. Пусть он забирает ее к себе и сам контролирует ее поведение. Она неуправляема. Возможно, все дело в гормонах, и у нее запоздалый пубертат, поэтому она бросается на каждого встречного как сумасшедшая. Но я не могу и не хочу с этим разбираться, оттаскивать ее от парней в парке или прикрывать ее, когда ей вздумается в следующий раз пробежать по Красной площади голышом. А я лично не могу и не хочу больше этим заниматься. У меня через неделю предсезонный турнир, потом сезон. Я должен быть сфокусирован и собран. Этот год обещает быть сложным, очень сложным. Мне придется каждый день доказывать на льду, что я достоин быть членом команды. Жуткое напряжение. А о какой концентрации может идти речь, если Миша постоянно выводит меня из себя?

Стоя в коридоре, я размышлял, как поступить, когда снова услышал стон. Все логичные действия, которые я обдумывал, — оставить ее в покое, например, — мгновенно испарились. Перед глазами запрыгали красные точки, я глубоко вздохнул, распахнул дверь и вошел в комнату, стиснув кулаки.

Свет из коридора выхватил фигуру девушки. Она была одна. Я в бешенстве осмотрел комнату, но не увидел никаких признаков того, что здесь был кто-то еще. Я нахмурился — что за?.. — но одновременно испытал облегчение. Руки и ноги стали ватными, а в горле появился неприятный комок подступающей тошноты.

Сделав несколько шагов, я заметил, что Миша лежит посередине кровати. Одеяло закрутилось вокруг ее талии, простынь скомкана под ногами, а голова сползла с подушки и была странно повернута на бок. Все же творилось что-то странное: я явно слышал стон и скрип кровати. Неужели я сошел с ума?

Я скользнул по ней более внимательным взглядом и заметил, что ее шея и лоб были влажными, от чего волосы около лба закрутились в небольшие колечки. Губы, неестественно красные и распухшие, были раскрыты, а белая майка на тонких бретельках задралась, обнажая живот. Я быстро опустил взгляд и замер. На ней не было ничего, кроме белых трусов. Господи, почему она не носит пижамные шорты? Я сглотнул и вернул взгляд на ее лицо. Зрачки под веками быстро двигались, брови сошлись на переносице, и она застонала, поворачиваясь на бок.

Вот оно что. Мое дыхание стало успокаиваться, давление в висках спало. Я хотел было уже развернуться и выйти, как вдруг заметил маленького серого зайчика — плюшевую игрушку, лежавшую рядом с подушкой. Заяц был милым, с нелепо длинными ушами и забавным пупком. «Какой же она еще ребенок», — подумал я и сделал шаг ближе, взяв зайца в руки. Я вспомнил ее — беззубую смешную малышку, прижимающую к себе эту игрушку.

— Я тоже буду играть в хоккей, — сказала она тогда мне. — Еще лучше, чем ты.

От этого воспоминания у меня внутри потеплело, плечи расслабились. Я присел рядом с ней на кровать и положил зайца на сгиб ее локтя, чтобы она обняла его, когда перевернется в следующий раз. Она пошевелилась, и ее майка задралась еще выше. Мой взгляд против воли задержался на небольшом полумесяце ее груди. Я почувствовал странное тепло внизу живота, подмышки стали чуть влажными, а в сознании всплыли воспоминания о ее недавней прогулке в полуголом виде.

Я выдохнул и вскочил с кровати. Какой-то кошмар. Тошнота, которую я чувствовал минуту назад, вернулась с новой силой. Волна омерзения захлестнула меня. Что со мной происходит? Я сижу и смотрю на спящую сестру моего друга, как какой-то маньяк. Более того, я испытываю желание. Мне стало нехорошо. Надо прекращать подобное времяпрепровождение.

Я быстро бросил взгляд на девушку перед тем, как выйти, но Миша снова застонала и перевернулась. Ее рука сжала одеяло, а ноги двигались, взбивая и без того измятую простыню, словно она пыталась сбежать от навязчивого ужаса.

Я замер — в моем мозгу прояснилось. Ей опять снится кошмар.

Какой же я идиот. Вместо того чтобы помочь, я сначала думаю, что она занимается непонятно чем, потом смотрю на ее тело, испытывая странное наслаждение. Похоже, у меня в самом деле что-то не так с головой.

— Миша, — позвал я ее. — Проснись.

Она не услышала меня. Вместо стона раздался всхлип, потом еще один, и она заплакала… во сне.

Я вздрогнул. Я никогда раньше не видел, как люди плачут во сне. И выглядит это еще хуже, чем наяву. Глаза закрыты, из-под ресниц текут слезы. Миша тихо скулила, а ее пальцы неистово сжимали ткань простыни.

— Миша, — я взял ее за плечи. — Это всего лишь сон.

Стоны и всхлипывания прекратились, словно ее мозг пытался осознать мои слова. Я протянул руку и заметил, что мои пальцы дрожат. Я на секунду замер, не решаясь, но все же дотронулся до ее лба. Кожа была прохладной и влажной. Мои пальцы задрожали еще сильнее. Я убрал волосы назад, провел рукой по ее лбу и спустился к щеке.

— Миша, — сказал я. — Проснись, пожалуйста.

Я старался не фокусироваться на мягкости и шелковистости ее кожи, думал лишь о том, что ее надо разбудить, не напугав еще больше. Но в уголке сознания кто-то неприятным голосом нашептывал вопросы о том, насколько нежна будет ее кожа под моими губами и насколько соленые ее слезы на вкус.

Наконец, она приоткрыла глаза, и оттуда хлынул поток влаги, накопившийся под закрытыми веками. Я оглянулся в поисках платка или чего-нибудь, чтобы вытереть ей лицо. На стуле валялась ее футболка. Я взял ее и вытер Мише щеки, лоб и шею.

— Что ты делаешь? — прошептала она. Даже шепот был сдавленным и низким.

— Тебе опять приснился кошмар, — сказал я.

Она присела на кровати и некоторое время молча смотрела на одеяло, обвившее ее талию, на скомканную простыню, на мокрую футболку у меня в руках. Потом провела рукой по опухшим, соленым от слез губам и потерла глаза:

— Похоже, что я плакала во сне.

Я кивнул.

— Жуткое зрелище, да? — спросила она меня.

Я снова кивнул, боясь сказать что-нибудь резкое, что могло бы напугать ее.

— Тебе опять снился отец? — спросил я. — Снова хоккей?

Она отрицательно покачала головой и чуть дрожащими губами произнесла:

— Я не помню.

— Ты сегодня в ледовом снова была сама не своя. Может, на тебя так действует эта атмосфера? — предположил я и встал с кровати. Я очень боялся, что она попросит, чтобы я снова обнял ее, а учитывая то, что я с трудом удерживал взгляд на уровне ее лица, прикасаться к ней сейчас было выше моих сил. Совершенно необъяснимая ситуация. Я не понимал, что происходит и почему я так реагирую. Я мог бы предположить, что такое возможно, если бы у меня давно не было секса. Но этим вечером…

Она смотрела на меня, словно все же ждала от меня чего-то — не знаю, сочувствия, реакции. Но я не знал, что сказать, поэтому молчал.

— Глупости, — произнесла она резким голосом. — Как на меня может действовать эта атмосфера, если я всю свою жизнь только и делала, что таскалась по ледовым дворцам?

Она посмотрела на меня таким взглядом, что я тут же опустил глаза в пол.

— Может быть, это твое присутствие двадцать четыре на семь нервирует меня, — она расправила одеяло и накрыла ноги, стараясь не обращать на меня внимания. — Выйди, пожалуйста. Мне нужно переодеться.

Я развернулся и покинул комнату.

Спустя сорок минут, лежа у себя, я видел, что у Миши горит свет, и, скорее всего, она не спит. Я испытывал странное ощущение: с одной стороны, она меня ужасно раздражала тем, что с ней бесконечно что-то случалось. И вот сейчас вместо того, чтобы спать перед дорогой до Москвы, я лежал и прислушивался к шорохам, доносившимся из ее комнаты. С другой стороны, мне было очень жаль ее. Она ведь и в самом деле была ранимой и маленькой, несмотря на эти выходки с поцелуями незнакомых парней. Более того, она была одинока и уязвима. Я представил Мишу, лежащую без сна, обнимающую своего зайца и смотрящую через окно в темное петербургское небо.

Я встал и подошел на цыпочках к ее двери, чтобы послушать, не плачет ли она снова. Не было ни всхлипов, ни стонов, ни рыданий. Я разобрал смех. Меня словно окатили холодным душем.

Она смеется?

Я чуть приоткрыл дверь — самую маленькую щелочку — и замер.

— Ты говорил, что я могу звонить тебе в любое время дня и ночи, — промурлыкала Миша. — Спасибо, что выслушал меня. Сегодня ты был великолепен, ты же знаешь это, да, Тимур?

Ее негромкий смех рассыпался звоном хрустальных колокольчиков, которые разбились на мелкие кусочки в моей голове.

Она звонит Тимуру в четыре утра и смеется?

— Если ты в каждом матче будешь отдавать по голевой, то скоро станешь самым ценным защитником в команде.

Она откровенно ему льстила, хотя ни слова не сказала о его игре в прошлый раз, когда мы гуляли по городу. Наверное, они обсуждали что-то интересное, потому что Миша то и дело фыркала и вставляла: «Ничего себе! Да ладно! Как здорово!»

Я чувствовал себя просто отвратительно. Сегодняшняя ночь заставила меня испытать целый калейдоскоп ощущений и эмоций, каких бы я никогда не хотел испытывать. Например, пока я стою под дверью и подслушиваю разговор одного моего лучшего друга с сестрой другого моего лучшего друга.

Черт. Как же угораздило меня так вляпаться.

Наконец, Миша заговорила:

— Ты же понимаешь, Тим, что я со всем этим не могу пойти к Максу. Он терпеть меня не может. Ты бы видел, как он смотрел на меня, когда разбудил, как на мокрую противную лягушку.

Я похолодел. Когда это я на нее так смотрел?

— Можешь себе представить, если я скажу ему, что плакала из-за того, что мне приснилось, будто я потерялась в лесу и никак не могу оттуда выбраться? Да он просто поднимет меня на смех. Или еще хуже, посмотрит на меня как на букашку, которая летает и мешает его замечательной жизни.

Что?

Вот значит как. Я не сплю вторую ночь из-за ее кошмаров, вытаскиваю ее из всевозможных инцидентов, успокаиваю ее, чтобы на выходе получить то, что я не способен понять ее сон.

Отлично.

Ах да, и она звонит Тимуру, чтобы на меня пожаловаться.

Просто отлично.

Все знали, что Мише нравился Тимур. Но поскольку до того, как мы уехали в Финляндию играть в Молодежной лиге, это все не выходило за рамки смущенного детского обожания, мы просто посмеивались над Тимом — Принц Чарминг для девочек-подростков. Кто бы мог подумать, что все это выйдет из-под контроля.

Когда Роберт подписал контракт с немецким клубом, он сразу позвонил мне.

— Макс, — сказал он, — прошу тебя приглядеть за Мишей, пока меня не будет, — выдохнул он в трубку.

— О чем ты говоришь, Роб? — спросил я. — Как ты себе это представляешь?

От одной мысли о том, что мне придется нянчиться с сопливой Мишей, мне стало нехорошо.

— Да, я знаю, — он замялся. — Я бы не просил тебя в обычной ситуации. Но я беспокоюсь о ней. Вся эта история со смертью родителей плохо на нее повлияла. Просто присмотри, ладно? Она не грудной младенец, с ней не надо гулять, кормить и развлекать. Просто будь в курсе, где она, что делает и не ввязалась ли в какие-нибудь глупости. Ты же помнишь ее ненормальную подружку Миру; так вот — я реально переживаю.

Я замолчал на несколько минут, осмысливая сказанное.

— Роб, — начал я, — почему ты не попросишь Тима? Он умеет с ней ладить. А у меня…

— Я не могу, — прервал он, — его об этом просить. Я не знаю, осталось ли у Миши что-то от детской влюбленности к нему. Если да, это будет неловко для всех.

— Это точно, — протянул я, продолжая обдумывать услышанное.

— К тому же ты лучше меня знаешь, что его мама перенесла инсульт, и ей нужны покой и забота. Ему и так хватит дел по приезде, не хватало еще на него Мишу повесить.

— Гм, да, — пробормотал я, понимая, что мне уже не отделаться от предложения Роберта. — Роб, черт возьми, ты же знаешь, что у нас с твоей сестрой не очень складывается общение.

— Это даже к лучшему. Чего бы мне меньше всего хотелось в жизни, так это убить Тимура и разрушить нашу многолетнюю дружбу.

Я рассмеялся:

— Не понял, зачем тебе его убивать?

— Все просто: если я увижу, что у него что-то есть с моей сестрой, я убью его. А я не хочу этого. Я просто хочу, чтобы все оставалось так, как есть, понимаешь?

Я кивнул; конечно, я понимал. А еще Роб знал, что я пойду на что угодно, лишь бы сохранить в целости нашу дружбу. Настоящая семья, где я мог чувствовать себя свободно, — это не мои родители, а Роберт и Тимур.

И вот я стою в четыре утра под дверью и слушаю милое воркование Тимура и Миши по телефону. Такое общение — не просто разговор двух друзей; это уже больше смахивает на нечто интимное. Перед моими глазами возникла картинка возможной ссоры между Робертом и Тимом. Мне стало нехорошо, и я сделал единственное правильное, что мог в этой ситуации.

Я толкнул дверь, вошел в комнату и, не обращая внимания на ее изумленное лицо, забрал ее мобильник.

— Тим, — сказал я, — у нее все хорошо. Спокойной ночи.

— Что ты делаешь⁈ — заверещала Миша. — Отдай телефон.

Я быстро зашел в «Контакты» и удалил номер Тимура. Я понимал, что это так себе мера, и ей ничего не стоит связаться с ним через любые соцсети. Но я был ужасно зол, и это единственное, что я мог сделать в тот момент.

Потом я швырнул телефон ей и сказал, пытаясь держать голос ровным:

— Ты не будешь больше ему звонить.

— Еще чего, — фыркнула она.

Господи, как же хотелось отшлепать ее и поставить в угол.

— Сосредоточься на чем-нибудь другом, — прошипел я.

— На чем мне сосредоточиться, когда ты мне вздохнуть не даешь? Куда бы я ни пошла, ни поехала — ты тут как тут.

Я закрыл глаза.

— Как ты следишь за мной? Признавайся.

В ее голосе слышалась угроза.

— Просто займись делом и отстань от Тимура, — сказал я, проигнорировав ее вопрос.

— Ты будешь последним, кто мне будет указывать, — пробурчала она.

Одиннадцать месяцев. Продержаться только одиннадцать месяцев. И я буду свободен.

— Ты обещала мне, — сказал я.

— А ты тоже обещал, что будешь звонить мне в десять, и все. А теперь следишь за мной, живешь со мной в одной квартире, ходишь передо мной без майки, — она махнула рукой в мою сторону, — врываешься ко мне в комнату и обращаешься со мной как с ничтожеством. Поэтому плевать я хотела на то обещание.

Это будут очень долгие одиннадцать месяцев.