Форчекинг

Глава 15

Я взяла в руки фотографию, сделанную много лет назад, — первая медаль, достижение, которым все гордились. На снимке мальчишки Роберт, Тимур и Макс застыли в прыжке, медали, удерживаемые на шеях лентами, разлетелись в разные стороны. Интересно, как детская радость победы отличается от радости взрослого спортсмена. Детские эмоции наполнены искренним ликованием и счастьем. В них нет скрытой боли или страха. Взрослый спортсмен вкладывает в свои эмоции падения, преодоление, упорство и тяжкий ежедневный труд. На этой фотографии мой брат и его друзья смеются так, как вчера смеялись дети, которых мы навещали в больнице.

Изумление — это единственное, что приходит мне в голову, когда я думаю о том, что произошло. Это тот Макс, которого я знаю всю жизнь?

Я никогда бы не подумала, что он способен нацепить оранжевый парик и красный клоунский нос. Я даже не знала, что он умеет скручивать собачек из шариков. А в то, что он добровольно отправился к детям, я до сих пор не верю, хотя была там и сама все видела. У неприступного, холодного и сосредоточенного только на хоккее Макса есть другая сторона, о которой никто не знает.

— Ты давно это делаешь? — спросила я, пока мы ехали домой.

— Ты имеешь в виду, наряжаюсь клоуном? — он усмехнулся.

Я кивнула.

— Да, еще до отъезда. Увидел объявление и пришел. Я работаю с Леной, Лешей и Митей года четыре. Смешно подпрыгивать и падать я не научился, а вот с шариками управляюсь довольно сносно.

— Не умаляй своих способностей, ты просто ас по скручиванию шаров.

— Хоть в чем-то я ас, — рассмеялся он, но плохо прикрытая грусть сквозила в каждом слове.

— Макс, ты прекрасный хоккеист, если ты об этом, — попыталась я его утешить, но он только отмахнулся.

— Не нужно меня жалеть.

— Еще чего, — почесала я шею, — зачем мне тебя жалеть? Я просто говорю, что думаю.

Мы помолчали немного.

— Почему дети? — не могла понять я. — Ты не похож на того, кто очень любит детей.

Он посмотрел на меня так, будто я сказала самую оскорбительную вещь на свете.

— Если тебя это утешит, то я сдаю кровь как донор и не знаю, кому она попадает после этого, может быть, и взрослым.

— Я не знала, — удивленно сказала я. — Это больно?

Макс отрицательно покачал головой и улыбнулся:

— Нет.

— А разве можно, у тебя же есть татуировка? — я указала на его руку.

— Нужно, чтобы прошло около года. Я свою давно сделал.

Я кивнула.

— Ты удивил меня, — тихо сказала я.

— Почему? — теперь он вскинул брови. — Что в этом такого?

— Не знаю, но у меня нет друзей, кто бы это делал.

Макс ухмыльнулся и сказал:

— А ты подкинь идею своей подруге, пусть она употребит энергию на благо человечества, а не заставляет тебя бегать полуголой по улицам.

Я моргнула и почувствовала, как мои щеки теплеют и покрываются краской. В голове вспыхнули воспоминания, как Макс рассматривает мою обнаженную грудь и держит меня за руки, как на его лице отражается недоумение и еще что-то. Я заерзала, представив его серые глаза, рассматривающие мое тело, а потом и его голый торс, когда он снял майку. На какую-то долю секунды мы вдвоем оказались раздетыми до пояса. Я вспомнила свою мысль, которая пробежала так быстро, что тогда я не сумела ее поймать, — как было бы здорово прижаться к нему, кожа к коже, без всяких барьеров и условностей. Я отогнала ее от себя и уставилась в окно, боясь взглянуть на Макса, словно он мог подсмотреть, о чем я думала.

— Ага, — промычала я, уже и не помня, о чем мы говорили. Я пыталась привести чувства и мысли в порядок и не выдать себя невесть откуда взявшимся учащенным дыханием.

— Я неравнодушен к теории малых дел. Каждый может совершить маленький поступок, чтобы улучшить мир вокруг, — вдруг сказал Макс. — Ты сегодня совершила, — он помолчал и добавил: — Я горжусь тобой.

Я посмотрела на него так, будто у него выросли рога и появились крылья. Да что такое? Макс что, решил за один день полностью изменить представление о себе? Или он всегда таким был, и просто я не замечала, а сегодня с него начали опадать верхние слои?

Я и сама хотела изменить мир, для этого я и пошла в науку. Но я мыслила глобально, мне хотелось открытий, хотелось создать большое и весомое. Я никогда не думала о таких простых вещах, как сдать кровь или поехать в больницу, чтобы поднять малышам настроение.

— Я должна открыть тебе тайну, — прошептала я. — Только обещай, что не будешь смеяться.

Макс приложил ладонь к сердцу.

— Клянусь жизнью кошки из соседнего двора, — торжественно произнес он.

Я хмыкнула.

— Я не знаю, какая у меня группа крови, — сказала я.

— Оу, — произнес Макс с озадаченным выражением лица. — Почему же эта такая тайна, что на кон поставлена кошкина жизнь?

— Ну я же учусь на биоинжиниринге, где вообще-то надо бы знать… — протянула я с улыбкой.

— Я никому не скажу, — пообещал Макс, — тем более на твоем факультете. А в следующий раз я возьму тебя с собой. При сдаче крови мгновенно определят группу. Ты будешь знать, и жизни кошки ничего не будет угрожать.

Я кивнула и закусила губу. Теперь у нас с Максом есть общие дела. Очень необычно.

— И когда в больницу с представлением поедешь, тоже возьми. По-моему, я отлично справилась сегодня, — улыбнулась я.

— Конечно, — сказал Макс и сделал странную вещь: взял мою руку и легко сжал ее. Я смотрела на свою ладонь в его, а потом перевела взгляд на лицо Макса. Он смутился и убрал руку, положив ее на руль. Оставшуюся часть пути мы проделали в неловкой тишине, но почему-то я продолжала чувствовать его незримое прикосновение.

После того как мы оказались дома, Макс куда-то исчез. Оделся, нацепив отстраненное выражение лица. На секунду мне даже показалось, что его улыбки я выдумала, и ничего на самом деле не было.

Поставив фотографию на место, я не знала, чем заняться. Идти я никуда не могла, потому что времени было половина одиннадцатого. Макс до сих пор не появился. Я послонялась еще немного по квартире, обнаружив, что незаметно для себя приближаюсь к комнате Роберта. Она меня влекла, как акулу, которая учуяла запах крови и уже не может думать ни о чем другом. Перед дверью я остановилась, попробовав призвать остатки здравого смысла. Не обнаружив никаких угрызений совести, я толкнула дверь. Комната была наполнена ароматом парфюма Макса. Я включила настольную лампу. Она давала не много света, но так у меня было ощущение, что я не делаю что-то запрещенное. Если бы я включила верхний свет, чувство вины накрыло бы меня с головой.

В комнате не было ни одной лишней вещи. Если бы я не знала, что Макс живет здесь, я бы не смогла увидеть его присутствие. На столе аккуратной стопкой лежали книги Роберта; я не была уверена, достал их с полки Макс или они остались от брата. На прикроватной тумбочке появилась беспроводная зарядка для телефона, и, пожалуй, все. Я покружила по комнате, словно пытаясь убедить кого-то, что не делаю ничего предосудительного, с каждым шагом приближаясь к шкафу. Перед дверцами я снова прислушалась к себе — ничего. «Отлично», — подумала я и распахнула их. Вещи лежали аккуратными стопками. Я протянула руку и потрогала — обычные футболки, но сердце мое провалилось к пяткам, а по коже побежали мурашки. На другой полке лежали джинсы и худи. Большой выдвижной ящик был забит спортивной и тренировочной формой, а в ящике поменьше лежало белье. Я оглянулась — никого не было. Я развернула трусы Макса — боксеры. Почему-то мне это понравилось, меня не привлекали парни в плавках. Я сложила белье Макса и, удовлетворив свое любопытство, хотела выйти, тем более что Макс мог вернуться в любой момент. Я уже прошла половину дороги до двери, но вернулась, вытащила серую футболку из аккуратной стопки и забрала с собой. Это была та самая футболка, которую он мне тогда предложил.

Я легла в кровать, но сон не шел; ни книга, ни приложение для вечерней медитации не помогали. Я лежала на спине и сжимала футболку, которую спрятала под подушку. Зачем я все это проделала, я не могла объяснить. Времени было около двух, когда входная дверь хлопнула. Я специально не закрыла дверь плотно, чтобы услышать, когда придет Макс. Он негромко с кем-то говорил:

— Да прав ты, черт побери. Ты думаешь, я сам не знаю?

Он прервался, а затем добавил:

— Подожди минутку.

Я услышала шаги, затем скрип приоткрывшейся двери. Сквозь неплотно закрытые глаза я заметила голову Макса. Затем снова послышался скрип, и Макс продолжил:

— Мне и тренер говорит все время. Господи, мне уже даже Миша сказала, что я напряжен, и это с трибун видно.

Он снова помолчал.

— Я знаю, Тим. Знаю. Я за все переживаю, чтобы сыграть хорошо, чтобы с Мишей было все в порядке. Думаешь, легко все время быть злым полицейским?

Тимур что-то сказал ему, и Макс хмыкнул.

— Ты не добрый полицейский, Тим, не льсти себе. Ты просто жилетка для слез. Миша и близко по тебе больше не сохнет. У нее другие интересы, друзья, парни какие-то.

Что?

Какие парни? Как мне с ними встречаться, если он меня держит на коротком поводке?

Я прислушалась, сползла с постели и припала ухом к двери. Голос Макса удалялся.

— Да, не переживай за нее, — сказал Макс. — Миша просто звезда. Кирилл Ли увидел — теперь ни дня не проходит, чтобы не спрашивал о ней. Она кружит парням головы. Все так, как и должно быть. Да, Тим, Роберт окей с этим. Не переживай.

Что за вранье?

Кто такой Кирилл Ли?

И зачем все это Максу?

Удивленная, с головой, мгновенно распухшей от вопросов, я снова легла в кровать. Но теперь сон не призвать никакими заговорами. Вдруг вспыхнул экран телефона, я бросила взгляд на стену; туда проецировали время электронные часы. Кто может писать так поздно?

Тимур: Привет. Ты давно не звонила. Как дела?

Что, черт возьми, происходит сегодня? Ретроградный Меркурий зашел в восьмой дом лунного календаря?

Мы переписывались с Тимуром целый час. Он был мил, как обычно, но что-то изменилось. Если бы я не знала Тимура, я бы решила, что каждая строчка наполнена… игривостью? Флиртом? Быть этого не может.

Со мной явно творится какая-то чертовщина. Хотя, вероятно, это не чертовщина вовсе, а просто мне нужен мужчина. Гормоны никто не отменял. Мне уже мерещится флирт в эсэмэсках Тимура, и я украла футболку Макса.

Этой ночью кошмары мне не снились, зато снился Макс. Он носился по льду, как выпущенная стрела, обходя соперников, встречая их жестким корпусом или железным плечом, делая пасы, получая шайбу, и снова бежал к воротам противника. Каждый раз, когда он забивал гол, он складывал ладони сердцем, так же, как и я на том фото. И я почему-то знала, что этот гол он посвящает мне. И мое сердце на секунду замирало, чтобы потом сорваться в галоп.