Форчекинг

Глава 24

Первый раз за много лет я рыдала при Роберте. Я старалась не плакать на похоронах родителей, потому что ни отец, ни Роберт не понимали слез. Роберт был спортсменом, девиз которого был: «Даже если ты умер, встань и играй в хоккей». Это в голову ему вложил наш отец, мне он тоже постоянно говорил о том, как необходимо в жизни быть сильной. И я старалась, очень старалась. Роберт не выносил слез и всегда говорил мне: «Ты же не собираешься разреветься?» Этот вопрос звучал так, будто я вздумала сделать нечто отвратительное, и я поджимала губы и отрицательно качала головой.

Но не в этот момент; я ревела в три ручья, и невыплаканные слезы текли по щекам беспрерывным потоком. Майка Роберта намокла, но он прижимал меня к себе и гладил по голове, невзирая на мой хлюпающий нос.

— Миш, ты все? — наконец спросил он меня.

Я кивнула, говорить было не о чем. Роберт не поймет, он никогда не понимал: у него все просто — это плохо, это хорошо, это черное, это белое. Он такой, и ожидать от него, что он прочувствует хотя бы третью часть того, что я испытывала, нет никакого смысла.

— Хорошо, я пойду. Хочу пообщаться с ребятами, через шесть часов мне нужно уже выезжать из дома.

Я снова кивнула:

— Ты не возражаешь, если я останусь здесь? Я не могу никого видеть.

— Как скажешь, но послушай: хватит с него слез, которые ты потратила сегодня. Поплакала, и хватит. Через пару недель я приеду на рождественские каникулы, и поговорим. Может быть, правда заберу тебя с собой. Оставлять тебя было и в самом деле дурной идеей.

На этих словах он покинул комнату. Я подошла к двери и закрыла ее на замок. Я вздохнула и, не раздеваясь, упала на кровать, пайетки впились мне в кожу, но было все равно. Я почувствовала спазм в горле и тошноту. Это были первые признаки того, что горе придавило меня своим весом, удобно расположилось на мне, свернувшись клубком, и стало запускать в меня свои когти. Нечто похожее я испытывала, когда умерли родители, и я знала, что быстро оно не пройдет. Я пошарила рукой в верхнем ящике тумбочки, нашла беруши, купленные пару лет назад, когда Роберт начал устраивать вечеринки, пока родители были на даче, воткнула их в уши и закрыла глаза.

Я не знаю, сколько прошло времени, когда я почувствовала, что кто-то плюхнулся рядом и завозился. По резким движениям я поняла, что это Мира. Я не стала спрашивать, как она вошла; замок на двери был самым простым, и с помощью монетки его можно было легко отпереть. Она легла рядом, предварительно ткнув меня в бок, чтобы я подвинулась, и обняла меня. Я не шевелилась, глаза мои были открыты, но я ничего не видела; знала только, что слезы не текли по щекам, а грудь не вздымалась от всхлипов.

Мира освободила одно мое ухо и зашептала:

— Миш, мне страшно на тебя смотреть. Скажи что-нибудь, пожалуйста.

Я ничего ей не ответила; тогда она протянула руку и стала гладить меня по голове. Мы лежали в тишине, наверное, долго, а потом Мира начала петь. Она пела ужасно: помимо того, что ни голосом, ни слухом Мира не обладала, пела она на шведском. Одна песня сменяла другую. Я выдержала минут десять.

— Я справлюсь, правда. Не пой больше, пожалуйста.

Я с трудом узнала собственный голос, похожий больше на шелест.

Мира хмыкнула:

— Я так и знала, что Мисс Ли сможет тебя пронять.

— В твоем исполнении песни Мисс Ли мертвого поднимут из могилы.

— Миш, — позвала она тихо. Опасно. Сейчас будет что-то из поддерживающе-душещипательного. — Я не знала, что ты любишь его. Я думала, что это так…

— Не надо, Мир. Я не могу говорить об этом. Мне слишком больно.

Она вздохнула:

— Понимаю.

Откуда она понимает? У нее и бойфренда никогда не было, да я вообще не уверена, что она знает, что такое чувства, — мысль мелькнула, но не задержалась. Все заполонило тяжелое черное покрывало горя.

— Почему он так со мной? — спросила я спустя некоторое время. — Я же видела, каким он был, когда мы были только вдвоем: веселым, открытым, добрым, честным и щедрым — совсем не таким, каким мы видели его всегда. В нем не было жестокости, Мир. Я правда не понимаю, что я сделала не так.

— А вот это прекрати, пожалуйста, — сказала Мира, и в темноте ее голос походил на свист. — Это очень плохая история, когда ты начинаешь искать проблему в себе. Ты была смелой и открытой, ты защищала свои чувства и призналась ему в любви в присутствии целой толпы. Если он не оценил и не понял — это его проблемы, но, похоже, тут есть еще кое-что…

— Что? — встрепенулась я. Мне хотелось, чтобы Мира назвала то препятствие, которое ему мешало; я могу помочь убрать его, и снова все будет в порядке.

— Он трус.

Я застонала.

За дверью кто-то начал скрестись:

— Девочки, вы здесь? Это я, Арина.

— Мира, — прошептала я, — я не могу сейчас ни с кем… Я не выдержу просто. Она ведь ничего не знает, не смогу…

Но Мире не нужно было долго объяснять, она уже соскользнула с кровати.

— Я закрою с той стороны, — прошептала она и исчезла за дверью.

Мне хотелось снова заплакать и плакать до тех пор, пока не исчезну, только бы снова не чувствовать боль одиночества. Мысли о том, что меня бросают все, кого я люблю, накатывали на меня, как волны. Я старалась уворачиваться от них, призывая здравый смысл, но получалось плохо. Я, наверное, незаметно уснула, потому что проснулась от настойчивого стука в дверь.

— Миша, можно мне войти? Нам нужно поговорить.

Тимур.

С ним я меньше всего сейчас хотела выяснять отношения. Я закрыла глаза и притворилась спящей. Тимур продолжал стучать в дверь — негромко, но упрямо, намекая, что легко он не сдается. Да уж, когда хоккеисты сдавались, если у них была цель?

И снова грудь придавило серым камнем безысходности. Они никогда не сдаются, если есть цель.

Неужели это правда? Неужели наши отношения и чувства не были целью для Макса? Неужели единственная цель, которая у него была, — это поразвлечься со мной? Нет, не верю, не может быть. Моя голова раскалывалась от забредших в нее мыслей, фоном играла музыка, доносящаяся из гостиной, а в дверь продолжал стучать Тимур. Я сползла с кровати и поплелась к ней.

— Тимур, я не хочу ни с кем говорить! — крикнула я сквозь закрытую дверь и опустилась на пол рядом с косяком.

— Миша, впусти меня, давай все обсудим. Я не могу видеть тебя в таком состоянии.

Спокойный глубокий голос действовал на меня успокаивающе.

— Я не хочу, Тимур, — продолжала я из-за двери. — Вы играете со мной, я больше так не могу.

— Только не я, — голос Тимура теперь слышался на уровне моего лица, похоже, что он тоже сел на пол. — Ты всегда была мне дорога.

— Как кто? Как младшая сестра твоего друга, которая тебя всегда обожала.

— Миш…

И тут я почувствовала, как во мне поднимается злость, она толстым слоем легла на черное щемящее чувство, и вместе они создали невероятный союз. Я легко вскочила на ноги и резко дернула дверь. Тимур, сидевший на полу, не почувствовав опоры, повалился ко мне в комнату.

— Черт, — он встал на ноги.

— Заходи, — схватила я его за руку, втаскивая в комнату и включая свет, — поговорим.

Он был большим и сильным, со светлыми нестрижеными волосами, а его зеленые глаза, от которых я сходила с ума еще несколько месяцев назад, выражали жалость и неодобрение одновременно.

— Тимур, я была влюблена в тебя с десяти лет, наверное, — выпалила я. — Вы все знали, и это было поводом для веселья. Безусловно, ты понимал, что это были за чувства, но ни разу мне ничего не сказал. Ты вел себя так, словно все в порядке. Тебе было приятно, что как минимум один фанат у тебя есть. Ты не говорил мне: «Миша, давай расставим точки над и, я тебя не люблю и не полюблю, пожалуйста, не питай иллюзий». Вместо этого ты своими заботливыми действиями только больше запудривал мне мозги, а когда ты понял, что я ускользаю от тебя, у тебя сразу появился интерес. Я подслушала ваш разговор с Максом, когда он упомянул, что у меня появился парень и что я больше о тебе не думаю — ты тут же написал мне. И чем больше я отстранялась от тебя, тем больше ты тянулся ко мне. — Я остановилась перевести дух.

— А ты не думаешь, что я просто не осознавал, что ты мне нравишься, а когда ты стала отдаляться, то понял это? — произнес Тимур и протянул руку, чтобы убрать волосы, прилипшие к щеке.

Я отшатнулась.

— Я думаю, что вы трое жестокие манипуляторы и играете со мной, как с мышкой. Роберт управляет моей жизнью, ты упивался моим обожанием, но, когда его стало меньше, стал приманивать меня обратно. А Макс… — я замолчала. — Макс просто меня использовал, чтобы поразвлечься.

Тимур почесал подбородок:

— Прости, Миш. Я не хотел, чтобы так вышло. Наверное, в твоих словах есть доля правды, но я не пытался расставить точки над и не потому, что упивался твоим обожанием, а потому, что мне нравилось чувствовать себя нужным. Мне нравилось играть с тобой, читать или просто болтать. Понимаешь? Ты была как солнышко. И ты ошибаешься, если думаешь, что мы тебя использовали. Мы все любили тебя и… любим. Роберт, понятно, твой брат, но ведет он себя так, потому что любит, боится и переживает за тебя. Я… тоже тебя люблю, потому что ты и моя младшая сестра, подруга по детским играм. Ты та, кому я был нужен. Макс любил тебя всегда, просто не мог это выразить; вся его подростковая колючесть была следствием неумения выразить чувства, а сейчас… я не знаю. Я даже не догадывался, что между вами что-то есть. Вы хорошо прятались.

Казалось, что Тимур говорит правду. Его голос обволакивал и убаюкивал мою злость так, как это он делал всегда, но мое обиженное, воспаленное эго сопротивлялось.

— Я больше не хочу быть домашней зверушкой, которую все любят и иногда чешут за ушком. Я устала. Думаю, что мне пора сепарироваться и начать дышать полной грудью. Я не поеду с Робертом, что бы он там ни планировал, я не буду больше тебе звонить, даже если мне приснится три тысячи кошмаров, и я не позволю Максу меня использовать.

— Миш, — опять попробовал Тимур.

— Не нужно, — сказала я, — уходи, пожалуйста.

Он кивнул и вышел, я закрыла дверь на замок, подтащила к двери кресло и снова упала на кровать, не снимая платья.

Я не жалела, что высказала все Тимуру, но облегчения не наступало. Я утонула в воспоминаниях. В памяти всплыл наш с Максом разговор о книгах.

— Что ты читаешь?

Мы снова были у Макса, и я исследовала его книжные полки.

— Разное, — пожал плечами Макс. — Я люблю старую добрую фантастику. Обожаю погружаться в параллельные миры при помощи книг, это помогает скоротать время в переездах, перелетах и в залах ожидания.

Я понимающе улыбнулась, даже я застала бесконечные тоскливые часы в поездках на игры и сборы. Сейчас у Макса их вообще много. Я пробежалась по корешкам книг и заметила «Три товарища» Ремарка, из нее торчало множество стикеров-закладок, словно Макс помечал фразы, которые ему откликались. Я открыла наугад: «Ты только никого не подпускай к себе близко, — говаривал Кестер, — а подпустишь — захочешь удержать. А удержать ничего нельзя…» Тогда я взглянула на Макса и увидела боль в его глазах, а сейчас я все поняла. Эта фраза о нем и обо мне, я подпустила его слишком близко, отдала ему свое сердце и призналась в любви. Только он отказался это принимать. Ему оказались не нужны ни я, ни мои растрепанные, истерзанные чувства.