Форчекинг

Глава 18 Макс

Если бы я был режиссером короткометражки «Счастье», первым кадром я бы показал волны, нежно омывающие берег, солнечные лучи, пробивающиеся сквозь облака. Птицы пели бы на заднем фоне, я бы смеялся, стоя на берегу, а мои руки обнимали бы Мишу. Так, как они обнимают сейчас. Ее стройное горячее тело прижимается ко мне, а ее нос уткнулся мне в грудь; ее светлые волосы, рассыпанные по плечам, щекочут меня. Я вдохнул ее запах — нежный и свежий, как утренняя дымка. Как же классно она пахнет. Я почти проснулся, наслаждаясь утренней негой и прижимая сонную Мишу к себе. Я был счастлив, пока мозг услужливо не стал мне подсовывать события прошлой ночи — я вижу ее в свитере Тимура, мы целуемся, мы раздеваемся, мы…

«Ааааа! — кричит мой разум. — Что ты натворил?»

Я открываю глаза. Неги как не бывало; я мгновенно покрываюсь холодным потом, во рту сухо, как в Сахаре. На моей груди спит Миша; я приподнимаю одеяло — мы лежим в чем мать родила. Новая волна холодного пота, осознание последствий и страха. Какого черта я натворил вчера? В голове яркими картинками вспыхивают неумолимые последствия: Роберт, который вот-вот меня убьет, Миша, которая сейчас проснется и поймет, как она ненавидит меня, и Тимур, который будет презирать меня за содеянное. Черт, как можно было так поддаться эмоциям? Вчера, когда я увидел Мишу в этом чертовом свитере, у меня снесло крышу.

Я провел весь день и всю ночь в объятиях Ани — стюардессы из Самары. Она была свободна, и я хотел забыть о Мише. Но наш поцелуй не выходил из моей головы. А я не мог понять почему. Каждый раз, когда я целовал Аню, мне представлялась Миша. Я приехал к ней, надеясь смахнуть с себя это наваждение, услышать от нее, что это была ошибка, увидеть отвращение в ее глазах. Но когда понял, что Тимур был здесь… и услышал, что они целовались… Я бы ударил его, если бы он был рядом. Клянусь, что не задумываясь двинул бы ему по зубам, несмотря на все наши клятвы и многолетнюю дружбу. А потом… потом все вышло даже не из-под контроля. Все, что случилось с нами дальше, происходило будто бы не со мной. Я не мог контролировать, не мог остановить себя, не мог даже предположить, что это я сдираю с Миши этот чертов свитер. У меня просто нет слов — точнее, они есть, и среди них ни одного литературного. Я вздохнул, взял Мишу за плечи и начал стаскивать с себя. Она заворчала во сне, но не проснулась даже от того, как ее голова неловко шлепнулась на подушку. Я сел на кровати и обхватил голову руками. Я, черт возьми, совершенно не знаю, что делать. Чтобы хоть как-то прийти в себя, я отправился в душ и включил ледяную воду. Может быть, наилучшим решением было уйти, чтобы избежать неловкого утра. Я представил себе Мишу, которая проснется и будет думать, что я сбежал, как последний трус. Черт. Трусом я никогда не был, но и встречаться с ней было выше моих сил. Как же все это, черт возьми, случилось?

Вода была ледяной, но я не чувствовал этого, я размышлял. На самом деле, выход был всего один — нужно было поговорить с Мишей, извиниться и пообещать ей, что больше ничего подобного не произойдет.

Выйдя из душа, я заметил ее. Она сидела на диване в гостиной, слава богу, одетая, и снова рассматривала эту злополучную фотографию с нами тремя. Опять думает о Тимуре? Как же он глубоко залез ей под кожу? Я засунул руки в карманы, пытаясь справиться с накатывающей злостью. Я не хочу ненавидеть Тимура, он слишком много значит для меня… Я вздохнул и понял, что имел в виду Роберт, когда говорил, что не хочет, чтобы Миша вставала между нами. Это неизменно приведет к разладу; только он ожидал конфликта между ним и Тимуром, а то, как все идет, будет катастрофой между нами тремя. Миша оторвалась от фотографии и посмотрела на меня. Ее сонные глаза смотрели испуганно и растерянно, а подтянутые колени к груди делали ее тонкую фигуру уязвимой и беззащитной. Какой же я мудак.

— Миш, — я встал напротив, руки все еще в карманах, — нам надо поговорить, — я прочистил горло, — о том, что случилось.

Она кивнула и закусила нижнюю губу. Вот черт.

— Я не знаю, как объяснить, что вчера между нами произошло, — я взглянул на нее; она побледнела, и ее голубые глаза покрылись инеем, — но это была ошибка.

Она снова молча кивнула. Господи, дай мне сил.

— Я однозначно виноват. Я старше тебя и… — я сглотнул.

— Я не ребенок, Макс. Я, в отличие от тебя, вполне осознавала то, что вчера происходило, и готова нести за это ответственность. Между нами росло напряжение уже какое-то время, и я в жизни не поверю, что ты не чувствовал его.

Ее голос был высоким и звонким — и совершенно не соответствовал ее понурому виду. Я смотрел на нее: какая же она красивая… Часть меня рвалась к Мише, в ее объятия, и хотела зацеловать так, чтобы она не могла дышать, но другая часть удерживала меня на месте.

— Допустим, напряжение росло, — я постарался вложить в свой голос максимум отстраненности, — так всегда бывает, когда двое людей противоположного пола долго проводят время вместе. Мы поцеловались, провели ночь. Я должен был быть более ответственным, но…

— Я поняла, не продолжай, — перебила меня Миша голосом, от которого можно замерзнуть. — Эта ночь — ошибка, нам было классно вместе, но на этом все. Ты обычно так говоришь своим девушкам, с которыми спишь?

— Я… — я смотрел на нее, похожую на воробья, и чувствовал, как что-то раскалывается у меня в груди. Опасное чувство. Слишком опасное. — Да, я говорю именно так, — слетело с моих губ. Черт.

— Хорошо, — сказала она, — думаю, что это также должно остаться между нами. Никому не нужно знать, что случилось этой ночью.

Я кивнул.

— У меня тренировка через два часа и игра сегодня, — я взял с дивана фотографию, которую она отложила, и поставил на полку. — Приходи.

Я и правда сбрендил. Переспал с сестрой лучшего друга, сказал ей, что это было ошибкой, а теперь приглашаю ее на свою игру. Я приготовился, что она вспылит и скажет, какой я идиот. Может, хоть это охладит мой воспаленный мозг.

Она выглядела изумленной, но потом тряхнула головой и сказала:

— Хорошо.

Не знаю, каким чудом мне удалось забыть обо всей этой ситуации, но гимн я слушал, сосредоточившись только на предстоящей игре. Рядом со мной, переваливаясь с одной ноги на другую легкими скользящими движениями, стоял Кирилл Ли. Я встретился с ним взглядом; его глаза горели от возбуждения.

— Разорвем этих птиц в клочья.

Я хмыкнул. Сегодня играем с «Буревестниками». С каждым матчем я чувствовал, как напряжение спадает, и с Ли мы понимали друг друга с полуслова. Раздалась сирена, и мы поехали на свои места. Я вдохнул полной грудью, пряча волнение за сосредоточенностью. Мы с командой одно целое, нет никого и ничего вокруг. Я слежу за судьей и игроками на вбрасывании. Щелчок. Игра началась. На шестой минуте «Буревестники» открывают счет с подачи быстрого и верткого нападающего; трибуны ревут, им не нравится наша беспечность. Нам она тоже не нравится. Наступает моя очередь меняться; я поймал шайбу и несусь в сторону соперника. Мой взгляд сосредоточен на воротах. Вдруг кто-то врезается в меня справа. Еле держусь на ногах, но клюшки в руках уже нет. Вижу краем глаза справа красную форму «Буревестников», отдаю коньком по футбольному пас Кириллу, тот продвигается вперед и бросает почти от борта. Гол. Счет 1:1. Мы с Кириллом довольно ухмыляемся, когда идем на перерыв. Правда, тренер не разделяет нашей радости и орет на нас так, словно мы проигрываем на Олимпиаде. Ясно, встал не с той ноги.

— Ты кукла тряпичная! — получаю от тренера я. — Клюшку в руках удержать не можешь?

Я молча слушаю; ему все равно, что я отдал голевой, но больше сказать ему нечего, и он переключается на первое звено, из-под которого заколотили первый гол.

— Мишель придет сегодня? — шепчет Кирилл. — Не могу выкинуть ее из головы.

Я еле подавляю желание ему врезать, несмотря на то что минуту назад я был на седьмом небе от его забитого гола. Что происходит? Почему все неожиданно и одновременно ее хотят?

— Постарайся выкинуть, — шиплю я. — Ты ее не получишь.

— Придерживаешь для себя? — он улыбается, но в глазах что-то мелькает.

Зачем раскачивает? Идиот. Еще два периода играть. Но от этих слов моя кровь бежит быстрее.

— Возможно, — бросаю я и иду на лед.

Есть такая закономерность — если три шайбы в хоккее еще можно отыграть, то четыре гола преимущества в третьем периоде почти гарантируют победу. У нас три и нам, чтобы быть уверенными в победе, нужен еще один. Я мчусь по правому краю и срезаю угол к воротам. Прилетает шайба. Я не думаю, просто инстинктивно стреляю по воротам. Мигает фонарь, ревут трибуны. Гол. Есть. Счет 4:2. «Буревестникам» не отыграться. Я прокатываюсь и даю пять ребятам; на трибуны стараюсь не смотреть, тем более не знаю, здесь ли Миша и где она сидит.

На меня налетает радостный Кирилл:

— Говорил же, разорвем их.

— Ага, — киваю. — Еще пять минут. Не расслабляемся.

Мы разъезжаемся на свои позиции. У наших ворот куча мала. «Буревестники» не хотят сдаваться. Два полевых игрока и вратарь лежат на льду. Подъезжаю ближе; наш голкипер держит шайбу в ловушке, как любимого ребенка. Снова вбрасывание. Уводим шайбу в зону соперника. Звучит сирена.

В раздевалке получаю кивок от тренера, и по телу проносится удовлетворение, которое немного стирается, когда беру телефон из шкафчика.

Отец: Отличный гол, в следующий раз целимся на хет-трик.

Как же хочется выть от таких сообщений. Я знаю, что нельзя останавливаться. Я знаю, что надо идти вперед, но то, как это звучит от них, — это не мотивация, это огромное давление. Теперь они будут считать, что я должен забивать по голу в каждую игру. Это для них стало нормой, никакого другого результата они не ждут. И будут говорить мне про хет-трик при каждом удобном случае.

Натягиваю спортивные брюки, когда на мое плечо ложится рука Кирилла.

— Макс, мы с тобой играем так, словно родились для этой связки, — он смеется; на его щеке появляется ямочка.

Я сбросил его руку; сегодня Кирилл меня страшно раздражает.

— Ага, только поэтому я тебя и терплю, — ответил я ему, и мы пошли к выходу.

На улице по-осеннему промозгло, но по-зимнему под ногами жижа, хотя еще пахнет опавшими листьями. Холода я не чувствую. Скоро официально закончится период золотой осени и наступит самый отвратительный месяц в году — ноябрь. Я поежился, терпеть его не могу — ощущение, что все время ночь. Я поднял воротник куртки. В кармане завибрировал телефон. Звонит мама. На секунду заколебался, но все же решил ответить.

— Привет, — произнесла мама довольным голосом. — Видела твою игру в Интернете, поздравляю.

— Спасибо, — говорю я и киваю Кириллу, который обгоняет меня и направляется по своим делам.

— Можешь приехать к нам в субботу? Ты давно не появлялся.

В мамином голосе слышались странные дрожащие нотки. У меня внутри все замерзло. После дня рождения деда я не был у них. Понимаю, что неправильно, но у меня словно блок какой-то встал. Мне едва удалось не думать каждую секунду о том «результате», который я должен показать, а наслаждаться драйвом и спортивным азартом.

— Не знаю, — протянул я. — Пока не понятно, какие планы на выходные, но если получится, то…

Мама начала мне что-то говорить про соседского сына Лешку. О том, в какой университет он пошел и уже успел подраться, но я не слушал ее; я смотрел на спортивную куртку «Сокола», которая маячила впереди. Она больше не двигалась, а остановилась возле моей машины. Голубой, белый и красный цвета красиво мерцали в свете фонаря. Это Ли. Что он делает рядом с моей машиной? Я быстро пошел за ним, все еще держа телефон у уха и периодически вставляя междометия для поддержания разговора. И тут я заметил, что он делал: он с кем-то говорил и не просто говорил, а смеялся, отпускал свои дурацкие шутки:

— Так вот, ты слышала, как кто-то сказал: «Пока у нас есть такой хоккей, я прощаю нам наш футбол»? Поэтому я и решил стать хоккеистом, а не футболистом. В хоккее только настоящие парни.

Я закатил глаза: что за тупое подкатывание. Он же явно с кем-то флиртует рядом с моей машиной.

— То есть настоящих женщин в хоккее нет?

Это был женский голос, но из-за параллельного маминого монолога в трубке я не мог понять, чей он.

— Ну мне кажется, что девчонкам, которые идут в хоккей, просто не повезло с внешностью и их не взяли в фигурное катание.

Что за придурок.

— А как тебе моя внешность? — промурлыкала девушка.

— Кажется, что просто отпад, но хотелось бы рассмотреть поближе.

Девушка рассмеялась, и я увидел стоянку, свою машину, спину Кирилла в красных оттенках. Кирилл клеил Мишу, а она вместо того, чтобы послать его, смеялась.

— Я перезвоню, мам, — сказал я и сделал еще пару шагов вперед.— Что здесь происходит?

Я постарался, чтобы голос звучал ровно.

— Встретил Мишель на стоянке, — подмигнул ей Ли, — болтаем.

У меня от этого подмигивания дернулся глаз.

— Угу, — пробормотал я, — я краем уха услышал, что вы что-то про женский хоккей говорили. Ты же знаешь, что Миша, кхм, Мишель много лет занималась хоккеем?

Я встретился глазами с Мишей; в них промелькнуло что-то, я не понял что, но заметил ее напряженность.

— О, прости, — засмеялся Ли, — я не имел ничего такого. Ты — очередное доказательство того, что из каждого правила есть исключения.

Миша кивнула и улыбнулась ему. Почему она ему улыбается? Ей что, мало Тимура и меня? Я был ошарашен. Почему? Откуда?

— Давай сходим куда-нибудь, — не улавливая напряжение, которое уже разлилось в воздухе, продолжал Кирилл. Миша закусила губу и посмотрела прямо на меня. Я молчал.

— Давай, — она провела рукой по волосам, и со мной что-то случилось.

— Ну хватит, — не выдержал я; слова прозвучали резче, чем хотелось бы. — Мне нужно отвести Мишу домой.

— Да ладно, Макс, — Кирилл усмехнулся и засунул руки в карманы, — дай нам поболтать. Я сам ее закину позже.

— Увидимся завтра, — бросил я Ли, схватил Мишу за руку и запихнул ее в машину.

Я завел мотор, включил музыку погромче и, не говоря ни слова, нажал на педаль газа. Миша была на удивление покорна и тоже молчалива. Я вырулил с парковки на Третье транспортное кольцо и, конечно же, сразу встал в пробку. Кажется, эта дорога стоит всегда, даже когда в Москве нет ни одной пробки. Я проверил навигатор — ехать долго. Потом быстро взглянул на Мишу, она смотрела в боковое окно. Так лучше. На радио решили, что сейчас самое время для романтики, и ставили одну за другой песни о любви и поцелуях. Даже у меня уже мурашки появились. Я переключил на свой плейлист, выбрав что-то поагрессивнее.

— Что ты делала на стоянке? — спросил я; слова вылетели прежде, чем я сумел их удержать.

Она посмотрела на меня и грустно улыбнулась:

— Ждала тебя после игры.

— Ты приходила? — я все еще не мог поверить, что она на самом деле пришла после вчерашнего.

— Ага.

Самая неловкая пауза в моей жизни.

Она взяла мой телефон, включила подборку «Песни, от которых вы будете плакать» и снова уставилась в окно. Я захотел выйти из машины и уйти куда глаза глядят. Ей было плохо, и мне кажется, что причина — это я.

Оставшуюся часть дороги мы молчали, слушая песни, в каждой из которых кто-нибудь умирал от любви. Я очень хотел выключить эту дрянь, но не решался. Если это то, что Мише было нужно, я был готов потерпеть. Дома мы разошлись по комнатам, точнее, я пошел на кухню. Был голодным как зверь. Еще из машины я заказал доставку и теперь был готов наброситься на еду. Я уже пережевывал кусок бургера, когда вошла Миша и включила чайник.

— Хочешь бургер? — я указал на второй в пакете.

Она молча покачала головой и заварила чай. Потом села на самый краешек стула и стала листать соцсети в телефоне. Я смотрел на нее, и та трещина, что образовалась у меня утром, росла.

Я вздохнул, она тоже. Наши взгляды встретились, и через секунду я нашел себя, держащего Мишу в объятиях и целующего ее с таким голодом, который не удовлетворить никакой едой.