Фрейлина

Глава 13

Ранним утром в назначенном месте меня ожидал тот самый Алексей Федорович — скрипач и композитор, мужчина лет пятидесяти. Опять же в военной форме и тоже по-своему красивый, как многие и многие вокруг.

Приходилось признать, что за всю ту жизнь я не видела столько людей, красивых не нарисованной или сделанной, а природной красотой. И даже если что-то в них слегка выбивалось или не дотягивало, всё оправдывал и приводил к общему знаменателю буквально ощутимый флер аристократизма.

Высшая аристократия была красива почти сплошь.

Не помню где читала, но объяснение этому есть — все дело в женщинах. Независимо от интеллекта, образования и даже уровня развития цивилизации, все мужчины всегда умели распознавать женскую красоту. Может и правда дело в понятном каждому рационализме, что и утверждал Ефремов: густые брови задержат и отведут от глаз едкий пот со лба, длинные ресницы прикроют зрачки от солнца и сора, густые волосы помогут согреть себя и новорожденное дитя, у длинноногих больше шансов убежать от зверя или врага, в большой груди больше молока…

То есть, чем богаче и успешнее мужчина, тем больше у него выбора и власти взять то, что нравится и чего он хочет. Это касалось и красивых женщин. Они будто бы и улучшали веками генофонд правящей знати.

Львову меня представила воспитательница Ольги Анна Алексеевна — как младшую фрейлину Шонурову. Сама государыня была занята. Неизвестно, успели ли они до моего прихода обсудить общую музыкальную программу, но сейчас все внимание было мне.

Объяснив мужчине суть проблемы, Окулова жестом направила к нему меня, вручила текст романса и ноты, сразу сказав, что Александра Федоровна не совсем ими довольна и предлагает сделать лучше, а может и серьезнее.

А я в сотый раз проклинала себя за тот свой дурацкий порыв. Лучше бы матюгнулась, честное слово! И цели достигла бы быстрее — уверена.

— Вы имеете в виду сопровождение музыкальной группой? — вздернул Львов воистину львиные брови, шевеля при разговоре пышными черными усами.

— На ваше с фрейлиной Шонуровой усмотрение. Но Ольга Николаевна хотела бы включить его в программу свадебного вечера.

— Нет… мне важно знать другое — это будет подобие домашнего пения или же требования более высокие?

— Любезный Алексей Федорович…! — явно спешила куда-то и беспокоилась об этом Окулова.

Что не удивительно — все действо накануне свадьбы переносилось из Коттеджа в Большой дворец — гостевые аудиенции, прием и раздача подарков невестой. Кроме того, три дня перед свадьбой Ольга молилась и постилась. Собственно… «обязательная рыба», получается, тоже по этому случаю — вспомнилось мне. А еще Ее высочество посещала утреннюю службу в эти дни, чтобы исповедоваться. Сопровождала ее воспитательница, царица всегда относилась к вере прохладно. Что-то еще было… да перед свадьбой полно разных дел!

То есть… сейчас они тоже, наверное, в церковь — заторможенно соображала я.

Разбудить-то меня разбудили и даже подняли, что не означало, что я полностью проснулась, хотя утро выдалось свежим. Будто уже и втянулась в привычный для всех здесь режим — рано ложиться и рано вставать, но еще не вжилась в него. Моя внутренняя сова нещадно давила собой привыкшего к раннему подъему жаворонка Таисии.

А дама продолжала:

— Да откуда же нам всем знать, что вы там решите относительно музыки? Это вы у нас знаток и умелец. Прослушайте и дальше уж сами — все на ваш безупречный вкус.

С сомнением оглядев притихшую меня, Львов пробежался взглядом по тексту и тихонько хмыкнул:

— Ну, что же, барышня…

— Таисия Алексеевна, — прошелестела я, кашлянув… кажется общение с Загорянским заразно этой привычкой.

— Весьма приятно, — вежливо склонился в легком поклоне Львов, — ну что же? Прошу в Капеллу, не желаете ли отстоять службу?

— Желаю, отчего же нет? — подтвердила я осторожно, кажется уже понимая к чему все идет.

Пока мы спускались по парку к Готической Капелле (она же церковь святого Александра Невского), Львов расспрашивал: давно ли занимаюсь стихосложением, каким образом приходят ко мне стихи?

— Навеянный особенной минутой образ… первая фраза ключевая. А уж на нее… как бусины на нить, нанизывается все остальное, — попыталась я объяснить, как сама понимаю появление стихов.

— А нельзя ли тогда хотя бы один такой пример? Сиюминутный, — всерьез попросил мужчина.

Да ладно?..

Я зябко передернула голыми плечами — над лугом, широко раскинувшимся внизу, плотно стоял утренний туман, уходя в залив и сливаясь там с небом. Но и здесь, наверху, воздух все еще оставался по ночному прохладным и даже сырым. Вот я бестолочь — Ирма предлагала шаль, но стоило представить жару потом и как таскаю ее за собой весь день… Думала — добегу быстро. Стихи ему? В альбоме было… и почти в тему:

— Как холодно… мне б что-нибудь на плечи

И позабыть о всем, помимо белой ночи,

Но есть еще одно… и это жажда встречи

И взглядов пресеченья. Грустно очень…

— Браво, — остановившись, Львов пару раз хлопнул в ладоши: — А вот грустить не нужно, все у вас еще впереди, Таисия Алексеевна. Обязательно будете счастливы — поверьте пожившему человеку.

— Впереди у меня замужество вслепую, Алексей Федорович, — горько улыбнулась я, с какого-то расчувствовавшись. Стихи? Или тот самый эффект попутчика?

— И счастье мое будет напрямую зависеть от того, как понимает его будущий муж.

— А вы? Как понимаете его вы?

— А я? А я… предельно просто: слышать друг друга, жить друг для друга. И чтобы его счастье отражалось во мне и наоборот, а все наши беды я взяла бы на себя. Но… он не позволит этому случиться, и мы вместе… соберемся и перемелем любые неприятности в муку. А не получится… переживем без особых потерь, потому что вместе, — честно выложила я свое понимание брака. А иначе — смысл в нем вообще?

— И ни слова о любви? Подобное кажется странным для юной девицы, — тихо заметил мужчина, — обязательно нужно полюбить, хотя бы раз в жизни.

— … иначе так и будете думать, что это прекрасно, — бодро подхватила я, ввернув есенинское.

— Я рад нашему знакомству, — отсмеявшись, доложил Львов: — А как вы относитесь к церковным песнопениям?

— А вы не обидитесь, если отвечу правдиво?

— Постараюсь не обижаться, — хмыкнул он.

— Вы главный хормейстер империи, можно сказать… и сохраняете традиции русского церковного хора, которые во многом исходят из Греции. Под вашим руководством придворная капелла упрочила свою известность. Она пример для многих, к вам ездят из Европ за опытом…

— Но?

— Но Бог, это радость, свет и надежда — по моему пониманию, а у вас все больше о грехах наших, Алексей Федорович. Греческий распев тяжелый, как каменная плита — унылым размеренным речитативом и совсем без эмоций. Под него не душой воспарить хочется, а пнуть певчих, чтобы хоть как-то… шевелились уже.

Я знала о чем говорила. Был у меня один диск… и всего пара вещей в греческом стиле на нем — будто для сравнения. Мастерство исполнения и качество звука мало при этом значили, впечатление оставалось тяжелым, давящим.

— Как вы немилосердны, однако, — крякнул хормейстер и дирижер.

Неприязни со стороны Львова я не боялась, хотя ее и не хотелось. Но, по большому счету, мне она только на руку — сама петь я не собиралась. Отфутболит — меньше проблем, я вообще хотела только «сочинительствовать». Образ внутренне растрепанного творческого человека уже заявила, зачем мне лишние труды и сложности?

— А сами-то вы имеете представления, как оно до́лжно? — похоже все-таки обиделся он.

— Не до́лжно… а хотелось бы мне. Имею, могу напеть прямо сейчас, — я уже знала, что именно и как.

— Чуть позже, — и Львов замолчал совсем. Жаль. Хотя… мы уже подошли к Капелле, может поэтому.

— А я с непокрытой головой, Алексей Федорович, — напомнила я.

— Сейчас… что-нибудь придумаю, — кивнул он, уходя в раскрытые настежь врата храма.

Я осмотрелась. Здесь, ниже по склону, было еще прохладнее. Крупные капли укрыли траву плотным сизым налетом, еще даже не собирались сохнуть. Хоть раздевайся да купайся в ней — такая роса. В язычестве, кажется, был такой обычай. Или обряд.

Из-за поворота наверху показалась группа людей — к нам спускалась Ольга с сопровождающими, и многими. Когда толпа подошла ближе, я рассмотрела в ней и Константина, кстати. И еще трех мужчин в женском цветнике — одного величественного и в возрасте, подростка и еще одного, опять же — очень красивого молодого мужчину в штатском. Да что за звездопад у них тут?

Вздрогнула, почувствовав, как Львов набросил мне что-то на плечи.

— Держите, покройтесь этим.

— Спасибо, — быстро пряталась я в роскошный павловопосадский платок, — а… вы не знаете, кто тот молодой мужчина в штатском платье? Он женат? — вырвалось против воли. Сдуру! Неконтролируемо.

— Таи-исия Алексеевна… — прозвучало с укоризной.

— А вы, Алексей Федорович — женаты? — быстро исправилась я.

— Нет, определенно — я рад нашему знакомству, — смеялся опять Львов, раскланиваясь потом с дамами и здороваясь за руку с мужчинами. Демонстративно назвал по имени того, о ком я спрашивала — Владимиром Алексеевичем, шепнув мне потом с видом заговорщика:

— Помолвлен. Гофмаршал Ольги Николаевны граф Бобринский давно уже помолвлен.

— И ладно, счастья ему тогда, — не сходила с моих губ улыбка. Здорово же? Мы помирились.

Службу мы с ним отстояли почти у входа — небольшая Капелла была семейной церковью, не рассчитанной на такой наплыв.

На клиросе пел свой, петергофский хор, давно уже получивший статус придворного. И пели они, конечно, удивительно… Юные мальчики в большинстве, хотя были здесь и бородатые басы — набирали певчих из мастеровых дворцового управления и их детей. Хор мужской, что и кстати — соображала я. «Мой» романс в подходящем мужском голосе будет самое то.

К причастию пошли почти все, Львов в том числе. Жаль, я не готовилась.

После службы церковь быстро опустела, остались только мы и клир. Местные служащие спокойно убрали столик для святой воды, посуду и натекший на золоченые подсвечники пахучий свечной воск.

— Прошу, — широко взмахнул рукой Львов, приглашая.

— Новое дарование никак? — приветливо поинтересовался священник. Благообразный, с окладистой седой бородой, как и положено, и выцветшими уже от старости глазами.

— А вот сейчас и выясним это, Николай Васильевич, — почему-то обратился к нему Львов по имени-отчеству.

— Благословите, отец Николай.

Перекрестив меня, батюшка кивнул: — С Богом!

— Я не напрашивалась, если что, — бормотала я, направляясь к клиросу, — а по настоятельной просьбе здесь присутствующих.

— Можно распевку, чтобы приноровиться к здешнему звучанию, Таисия Алексеевна. Вы не возражаете, отец протоиерей?

— Как смею? Голос Богом даден. Приступайте.

Что в Капелле изумительная акустика, я знала всегда, а сегодня еще и убедилась в этом. Но в пустом помещении она чувствовалась совсем хрустальной, хрупкой и особенно чувствительной. Здесь даже шепот звучал.

— О-о, а-а-а… — осторожно протянула я, пробуя свой голос «на вкус». Откашлялась и сделала громче: А-а-а-а!..

— А теперь ваше виденье правильного церковного пения, будьте добры, — напомнил Львов. Злопамятный дядька.

Я взглянула на улыбчивого священника и улыбнулась в ответ. На сердце было легко. Сейчас я особенно ясно осознавала, какое это великое счастье — уметь петь. Не в практичном плане, а как возможность в разы ярче передать то, что чувствуешь. Великое наслаждение не только слушать, но и самой исполнять.

Там у меня была недорогая машина, но на аудиосистему денег я не пожалела. И был тот самый диск — с записью выступления хора Оптиной пустыни. У них много хоровых концертов, но здесь в основном пел молодой парень, хор давал только фон — так… мычал потихоньку на разные лады. Что мужской голос был красивым — понятно, но главное, это потрясающая аранжировка — не заунывные молитвы, а буквально славянские напевы. Весенний Лель — вот кого я слышала в той же «Богородице…» А еще он улыбался. Пел и улыбался — это чувствовалось.

Я сотню раз, наверное, прослушала в дороге этот концерт — во-первых красиво, во-вторых — оберег, в-третьих — не надоедает, а еще не дает уснуть, в отличие от любой другой музыкалки. Мелодично и негромко, а на сон не тянет, что важно для трассы.

Вдохнула, выдохнула… а-а-а — помоги, Господи!

— Богородице-дево, ра-адуйся-я… — легким мотыльком запорхал под куполом храма ясный, как солнышко, славянский напев. И будто даже поднимал, тянул за собой наверх за душу — туда, где только и радость, где свет извечный. Я улыбалась! Понимала сейчас того парня — просто нельзя иначе.

Таечка… дай Бог тебе там — в другом мире или времени! Будь счастлива, будь любима — сдавило таки под конец горло.

— Ну, ну… — бормотал священник, — это что еще такое?

— Из-звините, — доставала я платочек.

— А… а вот, Алексей Федорович! — протянул священник, всем телом разворачиваясь ко Львову.

— Да. Да… пожалуй тенор, молодой мужской тенор, как вы считаете?

— А это уж вы сами, дражайший, — улыбался батюшка, — а мы послушаем. Свежим подуло, не находите? Голубушка, как вам в голову-то пришло? Этого же никто не примет.

— И не надо, — согласилась я, поправляя платок: — А как же романс? Здесь разрешается петь мирское?

— Вот это место… и тут тоже, — ткнул в листок Львов, поднеся его к моему носу.

Священник два раза тихонько хлопнул в ладоши и плавно вскинул руку, как дирижер. Взмахнул ею, отпуская на свободу мой голос…

— Спокойной ночи, господа, спокойной ночи,

Ваш день прошел, а ночь колдует и пророчит

Ночные сказки, отголоски дней минувших.

Спокойной ночи, добрых снов для всех уснувших…

Прикрыв глаза, я запрокинула лицо, как и в тот раз — только теперь к звенящему мне навстречу церковному куполу.

— И будут ангелы летать над вашим домом! Луна рассыплет жемчуга…

Закончив, сошла с клироса при общем молчании. Нет, я знала, что сам романс им понравился — иначе и быть не могло. Но восторг, который нес меня перед этим, как на крыльях, уходил. Я успокаивалась. И смирялась, наверное.

Уже понимала, что акустика храма — подобие микрофона и в другом месте так звучать мой голос не будет. И потом… здесь я сама себе певец, а смогу ли попасть в музыку? Пение хорошего качества, это наработанное умение, бесконечные репетиции. И только потом это искусство. И здесь, при дворе, его уровень должен соответствовать уже заявленному: идеальности золоченого завитка дворцовых перил, лепного декора, живописи, роскошному узору паркетного дерева… Все это представительствует, для заграницы здесь лицо государства и оно должно быть идеально во всем.

Так что… мне даже отбиваться не пришлось. Но научиться петь по-настоящему сейчас уже хотелось, ноты узнать.

Батюшка отпустил меня, еще раз благословив. Львов кивнул, подтверждая свободу и быстро делая исправления в нотах, которые писала Аннет. Хотелось верить, что уловил… и отсебятины с его стороны будет не очень много. Я тихонечко посоветовала скрипичный проигрыш в самом начале — у них здесь голос вступал вместе с музыкой. А еще поинтересовалась тенором — он исполнит, успеет?

— Может так оно и будет, — пробормотал мужчина, — а вам Воротников нужен, Павел Максимович — не я. Неплохой голос у вас есть, ноты я сделаю, но пение не выправлю, дыхание не поставлю — не совсем мое это, да и… раз уж вы — замуж.

Ну и ладушки. Если еще нужна буду, где найти меня, он знает.

Увидев его отстраненный взгляд, направленный на нотный лист — уже не здесь товарищ, я тихо ушла, шепотом испросив у служки разрешения занести платок позже. Мерзнуть больше не хотелось.

На выходе из церкви увидела певчих, толпящихся у ступеней, и решительного Константина, ожидающего чуть в стороне. Перед этим мы уже раскланялись и здоровались, так что он сразу взял быка за рога:

— Вы задолжали мне разговор, Таисия Алексеевна, помните?

— Куда же я денусь от этого, Ваше высочество.

— Тогда приглашаю вас на беседу в Адмиральский домик. Уже есть договоренность с Елизаветой Павловной… это статс-дама Ее величества, если вы не знаете — она исполнит роль хозяйки дома и накроет угощение к чаю. Я озаботился — наедине мы с вами не будем, она встретит нас еще у дома.

Вот же ж ты!.. Разом ухнул куда-то весь мой лирический настрой. Я мигом подняла иголки, хотя отлично помнила — злить его больше нельзя. Ни в коем случае. Но теперь злилась уже я.

— Зачем вам это? И потом… вы умный, опытный и правильно образованный мужчина. Как я могу разубеждать вас в ваших выводах?

— Нет уж! — отрезал Константин, — я приготовил карты Европ, где наглядно смогу доказать всю бессмысленность ваших предположений.

— А наглядно демонстрировать перед статс-дамой, а значит и всем двором особые отношения между нами вы не боитесь? Это мы с вами знаем, что они безобидны.

— Полагаю… сейчас никому до них дела нет, будь они хоть сто раз запретными, — пробормотал высочество, — что вы предлагаете?

— Будем говорить здесь. Понимаю, что это неизбежно…

И у тебя чешется поставить глупую девицу на место. А вот дудки, Высочество!

— … тем более, что уверена — за это время вы постарались узнать обо мне как можно больше, если не все. Обо мне, моих родителях, родственниках… может даже навели справки в Институте?

— Намерение действительно было, но всего я не успел, — признал Константин, поглядывая на меня.

Мы шли не к выходу из Александрии, а свернув налево и вниз. Выглядело так, будто я просто кочевряжусь, а на самом деле согласна и иду с ним в сторону Домика.

— Присядем? — остановилась я у скамьи.

— Вы упрямы… там уже ждет нас Загорянский.

— Лишь бы не статс-дама с чаем. Спрашивайте, Ваше высочество.

Константин тяжело вздохнул и сел на скамью. Потер лоб… я уже заметила — была у него такая привычка: то лоб, то нос. Золотые эполеты смешно топорщились — как обломанные птичьи крылья. Я оглянулась вокруг и поняла, что туман совсем ушел и открылся залив. И даже роса уже пропала, высушенная утренним солнцем. Аккуратно сложив платок, доложила:

— Дождя сегодня не будет.

— И совершенно напрасно… — не дал он сбить себя с мысли, садясь лицом ко мне: — Меня не так интересуют ваши логические выкладки, Таис, как то… Как вы вообще пришли к этим мыслям? Что подвигло вас рассуждать на тему флота и наших отношений с Великобританией?

— Это простой вопрос. Можно встречный — что вы успели узнать о моих родных, Константин Николаевич?

— Пойду вам навстречу, — кивнул он серьезно, — надеюсь на подобный же ответный шаг… Узнал я не так много — только общие сведения, но запросы еще идут… После выпуска вы гостили у дальнего родственника вашего отца и ни малейшего отношения к тому, что мы обсуждали, он не имеет. Зачем же вы хмуритесь? Пытать его я не собирался. Там простой и незатейливый человек.

— Кхм… рада этому. И что же еще вы узнали? Кхм… — чтоб тебе икалось, Загорянский!

— Что касаемо родителей… будучи заслуженным капитаном гвардии и дворянином без титула, бездетным вдовцом ваш отец женился повторно и по большой любви. Ею стала молоденькая горничная Ее величества Елизабет-Мария фон дер Тромменау из обнищавшего, но знатного старо-прусского рода, получившего в свое время дворянство меча — Scwertadel. В браке родилась дочь, в шестилетнем возрасте зачисленная в Смольный институт. Елизавета Шонурова, оставившая в православии первое имя, еще долго оставалась горничной императрицы. Но восемь лет назад Алексей Григорьевич Шонуров вышел в отставку в возрасте пятидесяти лет и купил имение Новгородку Опочецкого уезда. Жену увез с собой. Елизавета Якобовна хотела забрать и дочь также, уже написала прошение, но потом почему-то отозвала его. Она часто бывала к дочери… к вам, Таис. Скучала, по-видимому. Ваш отец умер от несчастного случая три года назад. Сестер и братьев нет, ваша мать воспитывает своего племянника. Мальчик был выписан из Пруссии ввиду полного отсутствия родственников… кроме тетки разумеется. Причин несчастия я еще не знаю, но он единственный наследник имени Тромменау. Впрочем… наследовать больше и нечего.

Вон оно как… Такого я точно не ожидала.