Фрейлина

Глава 22

Плед я оставила на спинке скамьи. Тянул он на подарок или нет, неважно. Просто — чужая вещь. А клубника — просто гостинец, ее принять можно.

Сойдя с парома, растерянно поискала взглядом Илью и лошадь, но сумерки, даже светлые, странно меняли зрение — чуть дальше… и видно уже так себе. А еще начались общая толкотня и суматоха: от лодок и парома подходили люди, суетились, встречая их, слуги; одна за другой отъезжали кареты, всхрапывали, звякали сбруей и глухо топали лошади. Все это двигалось, путалось… И я не стала ждать или звать, а пошла прямо к месту, внимательно глядя под ноги, чтоб не запнуться о травяную кочку.

Странно… молодое тело. Я в этом возрасте буквально на крыльях летала, а здесь почти постоянная усталость. А у них тут чахотка в моде… хоть бы не это.

Мужчина уже оседлал лошадь и ждал меня у той самой деревины.

— Раньше уйти было — никак… Ты голоден, Илья Ильич, хочешь? — устало предложила я клубнику — на самом донышке правда. Девочки тоже скромно угостились — по ягодке: — Я так наелась ее с утра… медведь столько не съест. Ты же без еды, так хоть ягода…

— Со мной поделились, покормился я, барышня. Не извольте беспокоиться.

Я кивнула — ладно… нет, так нет. Позволила поднять себя в седло и почти привычно уже уцепилась за седельную луку. Илья вел лошадь шагом и нес корзинку. Мимо неспеша проезжали всадники, поскрипывая рессорами, тяжело проплывали груженые экипажи.

Руки и губы у меня пахли клубникой. И ужасно хотелось плакать… Сейчас уже было можно — никто не видит.

— Барышня, — остановившись вдруг, позвал меня Ильич: — Не побрезгуйте — чистая одежка, может набросите? Носом вон шмыгаете… Отсыреете совсем, пока дойдем до места.

— Д-давай, — согласилась я. Он солдат, значит человек закаленный, а я и правда продрогла. Или это нервы?

Укутавшись в его куртку — только недавно введенная Николаем удобная кавалеристская форма для нижних чинов (выставки исторического костюма были моей слабостью — ни одну не пропустила) и немного согревшись, я опять вернулась к слезам — нечаянно и как-то очень естественно. Навалилось все разом, собралось до кучи… доброта и забота почти незнакомого человека, вина за то, что ждал меня полдня, клубника, скрипка эта… воспоминания проклятые!..

Павильоны на островах закрывались для посещения в октябре и до конца апреля. Мы называли это время «просушкой» — «закрыть на просушку». Постоянная влажность влияла на внутренние интерьеры и состояние экспонатов… да что там! Даже в туристический сезон павильоны не открывали для посещения в сырую дождливую погоду.

А до открытия сезона нужно было высадить цветы и привести в общий порядок садики.

Работали профессионалы, конечно, мы помогали в порядке волонтерства. И был там один мальчик… очень талантливый мальчик. То ли садовник… да это неважно. С ним приезжала девочка. С большим уже животиком, тихая и улыбчивая, как солнышко. Для нее мы убирали ограждение с лавочки, и она сидела и просто смотрела, как работает ее мальчик. И он тоже часто поглядывал на нее, смотрел… Модная длинная челка мешала, и он собирал ее резинкой. Но привычка расчесывать волосы пятерней никуда не делась. Делая перерыв в работе и сдернув рабочую перчатку, он медленно проводил пальцами по бритому виску. Глядя на свою девочку.

Мне было тогда… да, наверное, лет двадцать восемь? И, наглядевшись на них… никогда до и после этого я не чувствовала настолько огромного желания любить и быть любимой. Даже не желание — острая потребность, необходимость. Больно, горячо, нежно… несбыточно! Их чувства буквально электризовали воздух, заряжая его… или питая собой эфир — кто знает?

Просто взгляды…

Я долго болела потом этим несбыточным. Успокоилась со временем, прошло конечно. А сейчас вернулось с немыслимой силой. Вдруг, внезапно! До отчаянных слез и знакомой боли в груди. Буквально размазав меня этой своей несбыточностью.

Здесь я ни в ком не искала мужской интерес, даже в голову не приходило. Вначале вообще было не до того… да не до всего — жила в постоянном стрессе и страхе разоблачения. Жила в напряжении, выверяя каждый свой шаг и подбирая слова согласно здешней разговорной манере — хорошо, писем и мемуаров этих времен читано было немеряно.

Но вот я ожидаемо задумалась о смысле своего существования здесь, принимая кстати вариант с Весниным. И тут же осознала, что можно придать ему настоящий смысл, приняв на себя миссию корректора и попытавшись сделать будущее хоть немного лучше. Ведь волею судьбы я оказалась буквально в эпицентре принятия решений, в зоне влияния, можно сказать.

Ну не зря же это⁈

И тут почти сразу представилась возможность… нереально удачный шанс — близкое знакомство с влиятельным человеком. И я схватилась за эту единственную возможность! Спешила донести, убедить… влияла блин, как могла, зная, что времени мне отпущено критически мало. Где-то косячила в волнении и на эмоциях — характер мой оставался при мне, он никуда не делся.

И что-то я успела, в чем-то меня услышали.

Но думаю… не случись того самого мужского интереса, слушать вообще бы не стали. Отвели бы взгляд, прошли мимо, отмахнувшись, как от мухи. Но пушистые ресницы, детские губки бантиком и претенциозная попытка судить о вещах серьезных — смесь та еще, похоже. Раз зацепило.

Внешность важна, кому это знать, как не мне? И вот она есть у меня — приемлемая… и даже приятная, пускай и не в моем вкусе. Тая юная копия своей мамы, а Елизавета Якобовна красивая женщина, совсем еще молодая. Может и я со временем… грудь превратится в Грудь, станут округлыми и мягкими руки-веточки…

Но мною и так уже интересовались. Совершенно нечаянно я заинтересовала собой даже не одного, а двух мужчин.

Вот только Сережа Загорянский, незаметно проникший в душу глубже, чем мне хотелось бы, не предпринял даже попытки… хотя и обозначил свою симпатию. И если подумать… скорее всего, он уже несвободен. Еще не женат, но помолвлен может быть. Прервать помолвку, в это время означало глубоко оскорбить и опозорить не только невесту, но и всю семью. Ее родственники могли вызвать на дуэль и вызывали… и убивали. Поэтому рвали помолвки крайне редко, в исключительных случаях. Она дело чести, данное мужчиной слово — уже почти брак.

Может я и выдумала ее, но очень похоже, что «совсем нечего вам предложить» от Загорянского той же природы, что и Дубельтовское «не смогу просить вашей руки». Серьезная, весомая причина этому должна быть.

Но та наша прогулка и романтическая атмосфера свадебного вечера, пронизанная таинственностью эфирного света и звучащая в унисон с красотой парка, уютом крытой аллеи… Плюсом ко всему этому — интересный молодой мужчина в парадной морской форме. А я живой человек, между прочим. И все-таки женщина, как оказалось.

Любовью это точно еще не было, но отпусти я себя и разреши… С ним могло бы — запросто. И даже обязательно…

С Константином — нет, здесь я всегда настороже. Понимание недопустимости, невозможности и несбыточности всегда было и есть. Но разбередил он, растравил снова душу! Скрипкой своей, клубникой, вальсом, взглядом в мою сторону… так похожим на взгляд того мальчика. Хотя я могла понять неправильно… в почти темноте «навигационных» сумерек. И лучше бы так оно и было.

Но он и правда играл для меня — на скрипке, а мог еще на рояле, органе, виолончели.

Восторженный, порывистый и взрывной, как отмечали современники. С поразительной способностью держать себя в руках — как уже знала я.

Бесконечно уважая отца, в юности он как-то встал перед ним на колени, признавая мудрость и высокое превосходство — мальчику свойственны были порывы. Верующий, в отличие от матери… впрочем, как и все моряки, особенно в эпоху парусного флота, он регулярно посещал храм и даже пел в церковном хоре. Хотя и сам Николай, с его звучным баритоном, часто стоял на клиросе вместе с певчими.

Костя… будучи на полголовы ниже братьев, даже в юности выглядел величественно, как ни один из них — это признавали современники и я с ними согласна. И как жаль… как же мне жаль было сейчас, что не для меня он — этот мужчина. Далеко не мальчик уже… С привитой с детства ответственностью за свои поступки, склонностью к внутренней дисциплине, по-военному собранный и амбициозный.

Может и правда… и даже скорее всего — он был бы лучшим императором, чем Александр.

Хмыкнув, я вытерла глаза и огляделась — мы подходили к домику. Уже встав на землю, я погладила лошадку, почесала ей между ушами — добрая скотинка. Отпустив Илью, поднялась в дом, а дальше было немного суеты, как обычно… уютные огоньки свечей на бюро и прикроватном столике, Ирма со свежей ночной рубашкой.

Неплохо? Намного лучше, чем можно бы ожидать. Всё для меня складывалось на удивление удачно, нужно признать уже это и перестать играть в дохлую кошку. Слезы для слабых.

— Барышня, из почтовой конторы добежали — еще днем прибыло вам письмо, — вручила мне горничная плотный пакет, подвигая ближе подсвечник. Письмо было от Елизаветы Якобовны.

Первая мысль — случилось что-то? И даже сердце дернулось. Я заспешила, разрезая верхнюю бумагу и разворачивая исписанный лист. Понимая и принимая для себя через это беспокойство, что маменька давно уже не чужой для меня человек, важный.

Вначале она кратко рассказала о делах в имении (видно понимая, что Тая далека от этого), обрадовала, что нога у Миши почти зажила, но сокрушалась, что легкая хромота останется, а значит о военной службе речь уже не идет.

Но она уже все решила:

'… буду приучать его к хозяйствованию. И мне на старость подмога, да и вы с ним, думаю, мирно обойдетесь. Коль и оставлю на него имение, то оговорю, чтобы половина дохода отписывалась тебе. Для острастки (искушения случаются) будет за исполнением сего приглядывать человек честный и знающий. Отпишись не расстроилась ли ты, все же наследство было бы целиком твоим. Да и будет, если согласия твоего на мое решение не станет. Но Мишу сильно жаль оставить безо всего, хороший он и способности к управлению имеются.

Об этом говорила я и с Весниным Андреем Сергеевичем, бывшего к нам проездом. Недовольства своего по этому поводу он не выказал. Гостевал три дню, говорили мы много и показалось мне, что он не так много смыслит в сельском хозяйствовании. Был невнимателен к моим разъяснениям и отзывался поверхностно, что и понятно — призвание его и обязанность состоит в лечебном деле.

Письмо отправляю с ним. Думаю, что вскорости состоится и ваша с ним встреча, а там и помолвка. Человек он приятный и обходительный, да и с виду хорош, а я хочу тебе только счастья.

Маменька твоя. Елизавета Якобовна Шонурова.

Писано двадцать осьмого числа месяца июня'.

Устно маменька выражалась более прогрессивно, но это общая тенденция — поверять бумаге речь более вычурную и «грамотную». Я столько подобного перечитала в свое время… А уж выспренные стихи пиитов! Того же Жуковского…

В той части, где о наследстве, письмо меня не расстроило.

Так сложилось, что о нем я думала в последнюю очередь. За незнакомого Мишу порадовалась — пусть выздоравливает, но вот упоминание о Веснине… Думать о нем сейчас не хотелось.

Уже лежа в постели, я все обсасывала в уме подробности вечера, понимая со всей ясностью — интерес ко мне высочества уже не тайна для тех, кто везде имеет глаза и уши.

И наша прогулка по Александрии, и вальс, и катание на лодке… трудно не соотнести со всем этим его упорный взгляд в сторону фрейлин во время игры на скрипке. И то, как он играл, тоже… Музыка умеет сказать. Даже когда мы сами еще толком не знаем — стоит ли говорить и о чем собственно?

Но если отбросить глупые мечты — вздохнула я, устраиваясь на подушке удобнее — чем все это может грозить мне?

Ну-у… во-первых, вот прямо скоро примчится Веснин. И не на крыльях любви (что-то не спешил он с этим, гостя у маменьки), а потому, что будет велено. Да и письмо мог занести сам, а не оставлять на почте.

Во-вторых, так же вот прямо скоро… меня или отправят к тем родственникам в Питер, или изолируют в этом домике. Не в буквальном смысле, понятно, но службу при Ольге Николаевне однозначно можно считать законченной.

В-третьих… это вряд ли, конечно, но могут лично указать мне моё место, строго предупредив.

И все это, в принципе, не так страшно. Просто нужно быть готовой.

Косте не позволят бесконтрольно свалиться в любовь. Папенька уже присмотрел для него невесту по статусу и в интересах империи. Так же поступили с Ольгой, допустив то, что было выгодно кому-то, а не ей. И только Мария Николаевна с ее сволочным характером смогла отстоять и себя, и свои интересы. Выйдя замуж на свое усмотрение, она просто освободилась от девичества, после чего и пустилась во все тяжкие.

Но Костю и заставлять не придется. Скоро отец отправит его в поездку по Европам с наказом обязательно заглянуть в Альтенбург и посмотреть там одну из принцесс — Александрину… что-то там еще два раза… Саксен-Альтенбургскую.

Ее портреты писали Винтерхальтер, Гау и Каульбах, ей посвящал вальсы и кадрили Штраус, и она по праву считалась одной из красивейших женщин своего времени.

Но эффектная внешность была ее главным и единственным козырем, закрывающим недостатки воспитания и образования. К глупым выходкам, громкому хохоту и визгам принцессы относились как к шалостям ребенка. И даже хриплый гортанный голос, резонирующий с внешностью, не портил приятное впечатление.

«Красавица в самом широком смысле этого слова, и даже подле такой выдающейся красоты, какой отличались все члены русской царской фамилии, она все-таки производила чарующее впечатление».

И тут уже без шансов для Константина. Огромной силы первое чувство, любовь с первого взгляда. А какие слова о ней в его дневниках и письмах! Куда там Соломону с его Песней!

Какое-то время он даже будет счастлив, родятся дети, но постепенно, постепенно… ко всему, его жена еще и ударится в спиритизм. Его еще называли «столоверчением». Даже ребенка из-за этого потеряет — случится выкидыш.

Другой слабостью великой княгини были дела амурные. Красавица оказалась любвеобильна, при этом увлекалась как мужчинами, так и женщинами. Ее дружбе с фрейлиной Анненковой приписывали провокационный характер. Злые языки поговаривали, что во время своего отдыха в Швейцарии великая княгиня оказалась замешана в неприятной истории. Якобы, чтобы замять ее, пришлось отслюнявить крупную сумму матерям девочек 14 и 16 лет.

Простить такое Константин уже не смог. Тут и появилась молодая актриса, вторая семья и дети в ней. Все эти дрязги мешали нормальной жизни и карьере. В конце концов, полупарализованный, он окажется на попечении жены, которая не даст ему видеться со второй семьей и станет напоказ злорадствовать по этому поводу. Ну и отхватит, в конце концов…

Все зло мира от баб?

В этом случае не поспоришь.

Сейчас трудно представить Константина таскающим жену за волосы и лупящим тростью, но так будет. Все будет — несчастливый брак, вторая семья, конфликт с племянником по этому поводу, конец карьеры, инсульт… Коту под хвост все, что жизнь щедро обещает ему сейчас — с его-то способностями, возможностями, амбициями. Но что-то он, конечно, успеет, что-то сделает.

Утром я проснулась поздно, никто меня не будил, и даже кот не явился. Немилосердно давило на мочевой, и я буквально скатилась с кровати к горшку. Пришлось пересидеть какое-то время на полу — пошла кругом голова. Последствия сотрясения еще сказывались.

Поев картошки с вареной рыбой под белым соусом — постный день… я села шить повязку для Ильи Ильича. Будет он носить ее — нет… Но, раз обещала, я делала. Все равно заняться было нечем.

Я не стала делать ее круглой, как у Потемкина. Выкроила продолговатой, чтобы не мешала глазу. Шила, сидя у бюро — у окна светлее. И даже не оделась толком — на сорочку набросила капот, подвязав поясом и вступила в кожаные тапочки.

К обеду повязка из хлопчатой ткани черного цвета была готова. Я бы сделала ее светленькой, но что-то засомневалась… Настроение постепенно портилось — перспектива вынужденного безделья не вдохновляла. А еще неясно, что там теперь с будущим.

До этого дня я буквально захлебывалась новыми впечатлениями, тонула в эмоциях — разных. Сейчас же, ввиду незавидной все-таки похоже перспективы… Глядя на поднадоевшую обстановку вокруг, я уже понимала, что даже «годная», по словам маменьки, прислуга идеальной мою жизнь здесь не делает. Терпимой — да. Может и правда пора такую жизнь менять.

И со страшной силой захотелось вдруг той — примитивной домашней бытовухи. Чтобы стиралка крутила, телевизор светился, часы тикали, холодильник гудел. Но прогонять тоску я умела, погнала и сейчас. Еще бы поесть… проголодалась я ужасно, еле дождалась, когда Ирма пойдет за обедом.

А пока решила сходить к Ане — шевельнулась совесть. Вдруг заболел человек? На острове ее не было ни с нами, ни с отцом.

Но она не болела, а так же, как и я, сегодня оставалась «дома». Жилые помещения практически не отличались, только на полу у нее лежали два узких коврика — у кровати и в ее ногах. В вазочке голубой глины стояли какие-то цветы в тон, да покрывало на кровати выглядело мягче и богаче.

— Анни… — начала я.

— Папа́сделали предложение относительно меня, — перебила она, — полагаю… вскоре состоится помолвка.

— А… ам… ну! — давилась я словами, — поздравляю тогда!

— Благодарю, — чопорно ответила Анна, глядя на меня подозрительно блестящими глазами.

— Ты знаешь жениха? — осторожно поинтересовалась я, — если честно… мне казалось, что с графским титулом и возможности твоего брака станут более перспективными. Немного подождать…

— Он тоже граф. Папа́и бабушка считают, что еще не стар… он друг отца. Таис! — всхлипнула она, заламывая руки: — Я не буду с ним. Я… у меня…

— Господи… ты хоть топиться не ходи, — поежилась я.

— Не стану, не беспокойся, — вытерла она глаза и нос: — Как ты провела время на даче?

— Ой, брось это, Анни! — отмахнулась я, — иди сюда!

Мы с ней пообнимались и еще поплакали вместе. Последнее время у меня это легко получалось.

— Ты ела? — спросила я, — а то я вот голодна, как волк, а Ирма где-то ходит.

— А вот… — обернулась она на звук, — Стеша и несет обед. Да только я настолько не в аппетите…

— Да поешьте вы уже, барышня! — гаркнула на Аньку тучная девица в форме горничной, — хоть вы вот ей скажите — помрет же с голоду-то!

— И правда, Ань… сейчас, как никогда, тебе нужны будут силы.

— Силы… — смотрела она покрасневшими глазами. Под ними отеки, а веки, как гусеницы…

— Да, пожалуй… мне нужны будут силы. Иди к себе, Таис, я хочу подумать.

— Барышня! — взвыла опять Стеша.

— Давай, я поем. Что у нас сегодня? — присела Анна за столик.

— Так щи пустые, день-то постный? — расставляла горничная на столе еду. Сняла крышку с миски со щами…

Новое незнакомое состояние скрутило меня сразу и внезапно — желудок сжался в комочек, по телу пополз влажный холод, из желез хлынула в рот слюна.

Я замерла, глядя на Анну и давя в себе желудочные спазмы.

Она уже ела, ни на кого не глядя и зачерпывая ложкой быстро и решительно. Взмахнув рукой, я быстро вышла на крыльцо. Сплюнула и глубоко задышала всей грудью, оглядываясь со страхом, как загнанный волк — куда бежать, что делать?

Моя Светка роскошно перенесла обе беременности. Ни тебе токсикоза, ни остальной ерунды. И только капуста… Ее обязательно выворачивало наизнанку от запаха вареной капусты.

И будто открыл кто глаза…

Мозг собирал в кучу косвенные признаки — скудные выделения, болезненная грудь (не от корсета, получается?), утомляемость, жор, перепады настроения, слезливость. За неделю здесь я наплакала лет на десять там.

Тянуло то ли рыдать, то ли сатанински хихикать. Стоя под летним солнцем, я дрожала от внутреннего холода и терла руки, не в состоянии их согреть.

Но как это может быть? Я же ничего такого не планировала!