Фрейлина

Глава 31

Рано утром мы вместе с Ирмой пошли на службу в городской храм, там я исповедалась и причастилась. Честно призналась, что будущим браком прикрываю грех. Получила отпущение и наказ каждый день в течении полугода, кроме основных молитв, трижды читать еще и молитву в блудной брани всем святым и бесплотным Небесным Силам.

Возвращались мы, когда утро уже превратилось в день и по Дворцовой площади шустро сновал или собирался кучками разношерстный народ. Настроение, накрывшее в храме, продолжалось и по площади я шла, опустив глаза и не сняв платка. Исповедь получилась формальной, но только за это я и чувствовала вину. Всю службу молилась о Тае.

Позавтракав, подняла на колени знакомого уже кота и села переписать нужную молитву со старославянского на удобочитаемый. Выучить текст в том виде, как он написан, было совершенно нереально.

Чуть позже принесли очередной подарок от жениха. Это была шаль, но не тонкая кашмирская, а больше похожая на плед и очень теплая — с завитками пуха и объемной вышивкой серебряным шнуром и такими же тяжелыми кистями на концах. Красивая… запросто подошла бы и Снежной королеве.

Я задумчиво отложила ее, стараясь понять причину совсем упавшего настроения.

Ни слова, ни полслова… Будто и не писала я той записки. Вместо ответа — любого: отказа, согласия, с юмором — на что я больше всего и надеялась, но готова была подхватить и развивать любой формат общения… здесь был просто очередной формальный подарок.

И в свете холодного молчания жениха выглядела я сейчас предельно глупо. Почему я так чувствую?.. — копалась я в себе.

Расстались мы с Фредериком на теплой ноте, потому и казалось нормальным сразу же начать строить более близкие отношения — дружеские, даже братски-сестринские.

Я готова была… хотела… считала необходимым знать как можно больше о нем, его семье, доме. Где мы будем жить и за счет чего. Чем он занимается, в чем его хобби, и даже какая еда — любимая… Готова была уже сейчас погрузиться во все это, принять искреннее участие, чтобы сделать потом удобнее для него, лучше… Его самого сделать лучше, убрав эти позорные букли. С чего-то решила, что уже имею право.

И, кажется, потихоньку прояснялась картина будущей семейной жизни. Милой уютной сказки, в которой я похоже нуждалась даже больше, чем считала до этого, в ней не предполагалось. Хотелось бы ошибаться, конечно… и не стоило, наверное, делать поспешные выводы…

Но сейчас я была разочарована — в нем и в себе тоже.

— Дома там каменные, старые, холодные… — вспоминала Ирма рассказы родных, рассматривая пушистое белое чудо в своих руках: — Только может у вас и не замок будет, а городской дом? И все равно — от камина тепло слабое, только у самого огня и согреешься. Шаль пригодится… оно бы и душегрею иметь не помешало. И тапки меховые.

— Ты меня будто на север собираешь, а не наоборот, — пошутила я.

Только и успела это сказать…

Сравнительно спокойное утро ожидаемо перешло в суетный, эмоционально и информативно насыщенный, а потому тяжелый для меня день. И запомнился он урывками и кусками — отдельными эпизодами.

Шум, стук, голоса… прибыли маменька Елизавета Якобовна с племянником Мишей — невысоким худым подростком. По-девичьи миловидным, с чистой светлой кожей и буйными, темно-рыжими кудрями. А еще — ужасным акцентом.

Здесь многие говорили с акцентом, большим или меньшим, даже царские дети. Кроме Константина, конечно. Он был убежденным славянофилом и говорил на чистейшем русском, переходя на иностранный крайне неохотно.

Так что я не взялась, не стала исправлять Мишу, проще было перейти на немецкий. Да нам особо и говорить было некогда. Познакомились, я расцеловала его в румяные щеки, и он почти сразу ушел смотреть парк, чтобы нам не мешать.

Маменька сразу же закружила ураганом меня и Ирму. Смотрели мои вещи, что-то мерили, убирали, добавляли из привезенного ею…

Потом был скоромный обед — этот день я еще постилась. Дальше — наш разговор. Я изложила приличную версию знакомства и развития отношений с Фредериком, заодно удивляясь скромному энтузиазму родительницы по этому поводу.

— А чему же здесь радоваться? — вздыхала маменька, — свидимся теперь нескоро, да и ветвь Ингельфинген хоть и старинная… но кого это спасло от нищеты? Наш род — настоятельный пример тому.

— Фредерик разве беден? — удивилась я, вспоминая богатые подарки, золотое шитье мундира.

— Не он — его род. Я не знаю… да и не так это важно, еще неизвестно, что ему выделят старшие родственники. Не спеши тратить туда свое золото — только в случае крайней нужды, только на себя… за умную для них и сойдешь. Ну да это я сама оговорю с зятем. Наш род может и не так значителен, но происхождение Тромменау куда благороднее — взятое на меч, а не жалованное милостью.

Это, пожалуй, и все, что запомнилось из наших разговоров — тряпошных в основном.

Чем ближе к вечеру, тем сильнее падало мое настроение. Прошли мимо ушей наставления о процедуре венчания… вовремя спохватившись, я просила повторить. Измучили примерки прически и суета вокруг нарядов. Чуть расслабилась я только во время помывки в бане.

Фредерик продолжал молчать. Я все сильнее нервничала.

На ночь мои волосы разделили идеально ровным пробором и от корней заплели в тугие косички — где-то на длину ладони, оставив концы, как есть.

Спала я плохо, хотя и устала за день — ворочалась, страдала… мешали косички и мысли.

Следующим утром опять ходила в храм — в платке и не расплетаясь. Причастилась. В этот день молилась, как и положено — истово, пытаясь прогнать неуверенность и запоздалый страх перед будущим, которое сама себе и устроила. А придя в Домик, поняла, что уже доставили платье.

Я рассматривала его и плакала… было ужасно обидно. На кого или что я обижалась? А Бог его знает! Но слезы мои были восприняты на удивление нормально. Маменька меня в этом деле поддержала, а потом делала холодные компрессы на глаза.

Ирма нанесла на наши лица ту самую волшебную жидкую пудру, придающую коже розоватый перламутровый оттенок — специальной щеточкой и тонким-тонким слоем.

Когда пришло время одеваться, я уже успокоилась и способна была замечать детали. Стало любопытно, что за ткань… похоже сотканная из тончайших хлопковых нитей, но такая… ну очень-очень тонкая, полупрозрачная. Накрахмаленная, по виду она напоминала жесткую органзу, но на ощупь была более мягкой и податливой.

— Это что — кисея? — осторожно коснулась я пальцами пышной пены, которая скоро обнимет мои плечи.

Не помнила таких тканей… даже на коронационных платьях российских императриц, выставленных в Оружейной палате.

— Нет, тарлатан… он тоньше и нежнее, — затягивала Ирма мой корсет.

Все на мне было новым — панталоны и нижняя сорочка с кокетливыми кружевами, туфельки, белые чулки.

Заставив поднять руки, сверху опустили платье — пышное, снежно-белое, с тонкой и нежной вышивкой золотом.

Понятно уже было, что наряд этот сшит не за два дня. Скорее всего, при сборке любого платья использовались отдельные заготовки — уже готовые фижмы, кружева, вышивки, юбки…

Усадив на табурет и прикрыв платье простыней, Ирма сделала мне прическу, расплетя косички и просто зачесав волосы назад. На затылке их собрали в богатый валик. В уши вдели серьги с жемчужинами.

В самом конце на плечи опустился фигурно собранный тарлатан, а на валике из волос закрепили веночек — зеленую миртовую веточку и длинную полоску фаты.

Шея ничем украшена не была. Мельком отметив это, я попыталась вспомнить что-то там… дареное Фредериком. Это что-то так у него и осталось. Сожалений по этому поводу я не чувствовала — тяги к украшениям как не было в той жизни, так и здесь она не появилась. Вывод: базовый хватательный рефлекс из детства так и не развился во что-то путное…

Потом я сидела и смотрела, как Ирма собирает маменьку: шнурует синее атласное платье, расправляет фижмы, подает перчатки, крепит на волосах эгрет с пером цапли.

Любовалась.

Молодая красивая женщина, одинокая. Но она хотя бы знала… хотя бы было у нее… И потом — есть же Веснин! А где он, кстати? Хоть бы получилось у них, — точила я опять слезы в душевном раздрае.

А мне придется всегда осаживать себя с Фредериком, смирять порывы, фильтровать намерения — после наглядного урока с запиской. Оставалась правда крохотная надежда, что он все-таки пойдет навстречу моей просьбе… мне. Это было бы очень символично — такой шаг навстречу. И даже не в буклях дело — совсем уже не в них. Но надежда на это все таяла и таяла. Глупо, наверное, из-за такой мелочи, но сейчас я чувствовала его совсем чужим.

Ну и как положено… изо всех сил жалела себя, смаргивая слезы. Поражаясь и удивляясь заодно — с ума же сойти! Понятия не имела, что беременность отупляет женщину, еще и настолько сильно.

— Совершенно без сомнений… — заключила маменька, оглядев меня, — ты многим здесь запомнишься, как самая очаровательная из невест. А что касаемо нервов, любовного томления или же страха перед ним… Со временем ты поймешь это чувство и найдешь его вполне натуральным. Так… уже подали коляску. Собрались. Выходим!

Там у меня была замечательная мама. Очень хороший, но абсолютно не приспособленный к жизни человек. Я очень любила ее, но Елизаветой Якобовной еще и восхищалась. Без этой ее уверенности и бьющей через край энергии я просто пропала бы. А она всего-то на четыре года старше… а я — дура дурой…

Коляска оказалась открытой, бархатные подушки в ней — цвета топленого молока, кузов — с элементами золоченой резьбы, выполненной в «глухой», или еще говорят — рельефной технике.

Моя слабость, моя мечта… — благоговейно провела я пальцами по выпуклому виноградному листу и горошинам золоченых ягод, собранным в гроздь. Резьба по дереву тоже искусство — сложное и многогранное. И особенно здорово то, что каждый может попробовать в нем свои силы. Я тоже когда-то пыталась — увлеклась, прониклась. Загорелась!

Уже сделала барельефный эскиз, купила инструменты, цельную липовую доску и… не получилось. Не хватило силы пальцев. Чуть поработаю и кисть правой руки… пальцы сводило жесточайшей судорогой. Мечта так и осталась мечтой.

— Позвольте ножку сюда, барышня, — подсадил меня в карету слуга в парадной ливрее. Следом уселась маменька и Миша в коротком сюртучке с пенным жабо под шею — детская еще одежда.

Вороные кони с плюмажами из перьев на головах всхрапнули и тронулись с места. Сзади тоже слышался топот — я оглянулась… Надо же — почетный эскорт из двух кавалергардов. Я вежливо кивнула им, обмахиваясь веером. Один улыбнулся в ответ, заломив бровь, второй лихо подкрутил усы.

Хорошая вещь веер, для нервов чрезвычайно полезная — ходуном ходил в моей руке белоснежный, рядом — кружевной синий.

— Как все же… волнительно получается, — сдавленно призналась маменька.

— Да, переживательно, — пришлось согласиться.

Повозка ехала торжественно, медленным шагом, собирая на нас взгляды, вежливые поклоны, улыбки…

Уже подъезжая к Капелле, маменька проверила время, открыв крышку наручных часиков — чисто женский аксессуар. Мужчины в России перейдут с карманных на наручные во время будущей войны. Начнется все именно с офицерства — бубнил во мне экскурсовод. Я и себе заглянула под крышечку — пять… семнадцать часов, как и было назначено в пригласительных открытках.

— Это честь, — отстраненно заметила Елизавета Якобовна, — огромная честь — венчаться в их семейной церкви.

— Понимаю, но заслуга в этом отнюдь не моя. Все это делается… не для меня, — с трудом дышала я — первый раз корсет душил. Или это разочарование? Высокая фигура в красном мундире в толпе у входа в церковь принадлежала Фредерику Августу. Он сразу направился к нам. И он был в буклях.

Смерти подобно, наверное — лишиться такой красоты.

Шел он медленно и торжественно — собранный, элегантный, по-военному подтянутый, с вежливой улыбкой на губах. Холодная красота лица казалась скульптурной — настолько совершенной она была в этом человеке.

Маменька рядом коротко выдохнула, поняв, что это и есть жених. Крепко пожав мою руку, ободряюще кивнула — вперед. Одобряю, мол?

Выйти из коляски нам помог все тот же слуга. Фредерик вежливо поклонился и подал мне маленький букет из белых цветов и руку в перчатке. Передав свой веер маменьке, я положила ладонь поверх его кисти. Старалась держаться достойно, смотреть прямо, улыбаться и вообще выглядеть соответственно происходящему.

По обеим сторонам дорожки — от кованной ограды до порога церкви, на равном друг от друга расстоянии почетным караулом встали кавалергарды. Взгляд мельком выхватил напряженное лицо Дубельта. Михаила Леонтьевича. Раньше я как-то реагировала бы — хотя бы внутренне, сейчас же просто коротко кивнула ему и сразу отвела взгляд.

Вдвоем с женихом мы подошли к царской чете, поклонились… Александра Федоровна благословила нас, перекрестив, так же сделал и Николай. Вокруг толпились придворные. Я нервно улыбалась Ольге…

Развернувшись, Фредерик подвел меня к родительнице, в руках которой откуда-то взялся складень из двух среднего размера икон — ощутимо тяжеловатый для нее. Но она легко подняла его и перекрестила нас образами — Спаса и Казанской Божией матери. Дала приложиться к ним. Семейные иконы. Наши, скорее всего…

Казалось, я существую уже в каком-то другом измерении — насколько иначе воспринимался мир вокруг. Из распахнутых церковных врат доносились песнопения. Нас встречал отец Николай — тот самый духовник царской семьи, при котором Львов устроил мне прослушивание. Алексей Федорович тоже был здесь. А хор мальчиков распевал «Богородице дева…» на манер славянских напевов.

Служка принял у нас перчатки и вручил толстые восковые свечи. Священник провел на расстеленную у аналоя розовую блестящую ткань.

За меня свидетельствовала Мария Дмитриевна Нессельроде, за Фредерика — незнакомый мне видный мужчина. Венцы свидетели не держали, их водрузили на наши головы. Наверное, можно было и так, но дальше я все время была очень напряжена — боялась, что он свалится. Особенно, когда мы трижды обходили вокруг аналоя. К счастью, обошлось… очевидно простая прическа была сделана в том числе и для этого. Да и осанку я держала идеально — не шла, а скользила, плыла… осторожненько.

Один из громких возгласов священника слегка так привел в себя… заставил очнуться и взглянуть на окружающее более осознанно, что ли?

Капелла была прекрасна, как и в тот мой приход сюда, как и всегда, впрочем. Так же щедро лился солнечный свет из окон, сверкала позолота икон и риз. Звучали ангельские голоса певчих, пахло медовым воском и благовонными курениями…

Обстановка очень располагающая, но то мое и это настроение — две такие разницы! Не слезы радости и умиления… я чувствовала себя крайне погано — лютой обманщицей. И даже не перед людьми, а перед кем-то там — наверху. Зачем-то же я здесь оказалась? И точно не за этим вот — ненастоящим и притворным. Но нужным мне, куда от этого деться…

Ободки колец на наших пальцах, фраза «поздравьте друг друга», завершающая обряд… Я помнила, что нужно троекратно целоваться. Это очень символично, как и любое другое действо при венчании — целомудренный поцелуй в губы, святая и чистая любовь… Фредерик медленно склонился ко мне и в последний момент я аккуратно подставила щеки, дабы не травмировать его еще и этим. Раз и два… и три. Его губы были холодными и твердыми. Точно такие, наверное, у статуи Антиноя.

Сразу после венчания Анна Алексеевна убрала с моего плеча фрейлинский шифр, а я выдохнула — кажется, все прошло, как и положено: серьезно, сосредоточенно и благопристойно.

Лютеранский обычай мы прошли в той же Стольной зале Большого дворца, что и Карл с Ольгой. Скорее всего, она была оборудована на все время прибывания здесь немецкой делегации — как временный храм.

Белый зал в этот раз совместил в себе и бальную, и пиршественную функции, поскольку гостей в этот раз было в разы и разы меньше. Взгляд нашел Аннет, Варю, Натали, уже знакомые лица фрейлин царицы… и вспомнилась Аня. Ее чистых восторгов и наивной радости по любому маломальскому поводу сейчас сильно не хватало. Я вообще не знала, кто и по какому принципу рассылал приглашения — не была хозяйкой мероприятия и лицом решающим.

Дальше было очень достойное застолье, произносились тосты, нам с Фредериком дарили подарки, складывая их на отдельный столик. Странная пелена, отсекающая эмоции и накрывшая меня еще в церкви… делающая восприятие заторможенным и безвкусным, не спадала. Время пиршества тянулось резиной, мужа рядом с собой я не чувствовала. Или не воспринимала таковым. Мы с ним даже не говорили.

Неужели и у Ольги было так же?

Наконец зазвучала музыка и Фредерик пригласил меня на вальс. Я послушно встала… собственно, я всё сегодня делала послушно. Но, когда мы вышли на паркет, поняла, что меня медленно кроет паникой.

Внимание присутствующих сейчас было направлено на нас. И ладно бы… но сейчас я не была уверена ни в себе, ни, тем более — в нем. Знала почему-то — упаду, обязательно уронит. И я потеряю ребенка.

Музыка уже звучала, муж обнял мою талию, а я не могла заставить себя сдвинуться с места.

— Таис? — склонился он ко мне.

— Боюсь… вы уроните меня, — прохрипела я.

— Зачем вы это говорите? — нахмурился он.

— Потому что так чувствую.

— Доверьтесь мне.

— Дайте мне левую руку…

— Но так никто уже не танцует…

— Я танцую. Или так, или — никак…

Почувствовав дополнительную опору, я сделала первый шаг. Мы осторожно, а потом все смелее закружились по залу. Постепенно рядом появились другие пары.

После первого танца император и Александра… а за ними и другие, более взрослые пары покинули зал. Обстановка в нем сразу стала более раскрепощенной.

Немного продышавшись потом вместе с маменькой на улице, остаток вечера я просидела, разговаривая с ней и наблюдая танцы. Муж танцевал, и танцевал неплохо.

Первую ночь «накрыли» для нас в гостевых дворцовых покоях, которые с самого начала занимал Фредерик.

Как и положено, меня переодели в ночную рубашку и капот, спрятав волосы под чепцом — теперь я была замужней женщиной. И как только Ирма и еще одна горничная вышли, я влезла на кровать и устроилась там, свернувшись под одеялом в комочек. Оно уже привычно чувствовалось надежным убежищем и защитой.

Почти сразу стала засыпать, но из подступающей дремы вырвал стук двери и шаги. Выглянув из-под одеяла, я увидела мужа, замершего у окна.

— Ложитесь и спите, Фредерик Людвигович. Думаю, вы устали не меньше моего, — пробормотала я и повернулась к нему спиной, чтобы не мешать.

И уже совсем проваливаясь в сон, вспомнила вдруг — Барятинский же… «братец» так и не прибыл. То ли не смог, то ли не захотел.