Фрейлина

Глава 15

Возле Коттеджа, недалеко от беседки, качалась на качелях Варя Дубенская, а помогала ей, подталкивая, Анна. Она стояла спиной и меня не видела.

В просторной круглой беседке, почти скрытый с нашей стороны плетистыми розами, кто-то сидел. До нас донесся деликатный мелодичный смех Ольги, а потом и мужские голоса. Разговор шел на немецком.

— Мы не можем пройти мимо, показав спину. Подойдем ненадолго, — велела статс-дама.

Мы подошли для приветствия, и я не пожалела — интересное зрелище. Уютная беседка вся в цветах и яркая компания в ней. Молодые, красивые. И только один из мужчин и Окулова выбивались из общей картины своим возрастом, но не настроением и нарядом.

— Таис! — встретила меня Ольга возгласом, — так ты будешь петь для нас? Кстати… ты желала знакомства с Карлом Вильгельмовичем — прошу.

Навстречу нам с Елизаветой Павловной встал высокий молодой мужчина в синей военной форме. И, наверное, я понимала сейчас Ольгу. Да и его, собственно, тоже — причины, поводы…

Очарование его улыбки было, как говорится, неоспоримо, да и внешность приятная. Волосы, правда, завиты слишком круто и немного странно — при гладкой макушке кудрями на висках. Но сильно его это не портило, из образа не выбивалось. Мода и не такое вытворяет, а у них там, значит, носят вот так.

Но что я видела первый раз здесь — он был в корсете. Так-то… тогда их многие носили — вынуждала мода на тесные сюртуки. Но обычно делали это полные люди. Да и то, пока сами еще не привыкли к нарастающему животику — мужчину, как известно, ничего не может испортить. Хотя уже и не уверена, что только полные… фигуру это и правда красило — узкие бедра и тонкая талия кронпринца красиво переходили в тренированный торс и широкие плечи.

Как начинающую поэтессу (да простят меня все там), меня представили и остальным мужчинам — тому самому гофмаршалу Бобринскому и обер-гофмаршалу Шувалову. Оказалось, что оба графа отвечают за организацию церемонии и всего празднования. На круглом столике беседки лежали бумаги и писчие принадлежности. Похоже тут шло последнее совещание.

— Фредерик Август цу Гогенлоэ-Ингельфинген, — представила Ольга последнего мужчину — голубоглазого, рыжеватого, лет тридцати. С аккуратными бакенбардами до подбородка и небольшими усиками.

Тоже в завивке и корсете под военной формой. И тоже очень интересного внешне, хотя Бобринскому он проигрывал, как и Дубельту… Кажется, сейчас я понимала, почему мысленно сравнивала всех с ним — он первым тут произвел на меня настолько сильное впечатление. И, кажется, воспринимался теперь эталоном. Ну и мрачность на молодом лице… нетипичная. Загадочная, таинственная? И опасная, кажется, для меня. Слишком часто о нем думаю, вспоминаю в неподходящий момент…

Фредерик Август… цу?

Я нечаянно зависла, соображая — не послышалось?

— Вы что-то хотели сказать, спросить? — вежливо поинтересовался мужчина.

— Нет. Нет… простите. Не стану вам мешать.

Когда мы уже отошли, я почему-то шепотом спросила у Елизаветы Павловны:

— А… «цу» что означает? Простите мое невежество.

— Оно простительно, мы не можем знать всего на свете. «Цу» переводится в значении «в». Что означает — эти земли до сих пор находятся во владении рода. Хотя… — задумалась она, — если с принцем Гогенлоэ-Эринген, представителем короля на будущем бракосочетании, мне все ясно, то этот его родственник… Он ведь не рожден в Эрингене, непонятно тогда — почему Гогенлоэ? А еще я заметила… ты совершенно зря засматриваешься на него. Хорош собой — бесспорно, но имеет отношение к правящему роду. Родственник дальний и сын младший… но все же принц.

— Князь то есть, по-нашему, — соображала я.

— Таисия… род твоей матери может быть даже более древним, но ты не урожденная Тромменау.

— А род Шонуровых-Козельских? — было мне интересно.

— Равен. Или даже превосходит эту линию… не совсем уверена. Но это не так и важно, — недовольно заключила она, — титул утерян. Поспеши по своим делам!

Я поспешила…

Умная женщина. Но на счет Константина говорила ерунду. Дела сердечные здесь очень в моде, особенно у дам, вот и воспринимают любой намек… А его нет. Высочество… он будто с парадного портрета сошел: отстранен, вежлив, подтянут. Держит себя в руках даже когда наорать хочет — заметно же. Протокольный весь до скрежета зубовного.

А вот Загорянский — возможно. Улыбался мне с явным намеком на симпатию, в разговоре откровенно заигрывал. И взгляд, которым окинул меня, когда мы вошли — в нем точно был мужской интерес.

Сделав свои дела и вымыв руки, я внимательно рассматривала себя в зеркале туалетной комнаты. Реально — я могу заинтересовать мужчину?

Когда-то была уверена в обратном и перенесла, наверное, ту свою уверенность на себя нынешнюю. Так может я ошибаюсь, а Елизавета Павловна права?

Зеркало могло искажать, явно же у них здесь не точное производство. Потому что мне казалось — Таисия изменилась: четче обрисовались скулы, совсем исчезла детская припухлость щек. Худею? Недоедаю точно — то некогда, то, как слону дробина… Съела бы всю рыбину, а дают кусочек. А сегодня похоже совсем без обеда осталась.

Лицо больше не казалось длинным — я сохранила привычку жестко поджимать губы и вчерашний пухлый бутон таковым уже не выглядел. Просто небольшой аккуратный женский рот. Линия челюсти тоже подобралась благодаря этой моей привычке. Челку бы на лоб да рот побольше… образцом женской красоты для меня всегда была Софи Лорен.

Собственное отражение заставило задуматься… и, кажется, все-таки главные изменения коснулись взгляда, он был серьезным и взрослым. Испуганным ребенком, как в первый день, я уже не выглядела. Может и правда когда-нибудь…

Может и правда у меня здесь сложится. С тем же Весниным — понравлюсь ему… Надежда есть. В любом случае, здесь не будет того отчаянья… когда я помнила, что не бывает некрасивых женщин, а бывает мало водки, и рискнула решить вопрос своей девственности. Хорошо, вовремя опомнилась… редкостная дура.

Во фрейлинской на меня удивленно посмотрела девица в красном бархате.

— Твое место возле Ее высочества.

Там уже есть две штуки, в голубом. Но надо, так надо. Заодно и с А-анной поздороваюсь.

На качелях теперь качалась она. Взглянула невинными глазами, улыбнулась смущенно-растерянно… Как в ней все это уживается? Непостижимо! Но проучить нужно, хоть как-то.

Встав с другой стороны качели, я нежно обвила руками опору и тяжко вздохнув, устремила тоскливый взор на беседку. Потом — в небеса, уныло протянув: — Эх… жизнь-держись…

— Тебя долго не было, Таис, ты расстроена. Что-то сложилось не так, твоему романсу отказано? — забеспокоилась Анька.

— Да что романс, Анни? Романс — ерунда. Вот Фредерик Август! Но он недосягаем для меня и Елизавета Павловна это подтвердила…

— Таисия, милая… — быстро подошла и обняла меня Варя, — любовь зла и редко бывает счастливой. Но как⁈ Ты полюбила с первого взгляда?

— Ну я же взрослый человек — как можно? Еще только он приехал, как только появился…

— Ах… и ты молчала все это время?

— Да мы только познакомились с тобой толком, Варя. И о чем здесь говорить? Я худею, не ем… но с чувствами обязательно справлюсь. Он никогда о них не узнает!

— Может стоит поговорить о них с Ее высочеством?

— Вот сейчас ей как раз до этого. Пройдет само, — махнула я рукой и сделала самые большие и самые жалобные глаза.

— Возможно ты преувеличиваешь свои чувства…

— Я их преуменьшаю!

— Она преуменьшает — да… — грустно подтвердила Анна, — так вот почему были те стихи…

Меня спасла Ольга. Я уже понимала — капитально переигрываю. Даже попадая в тон и стиль. Принято здесь так — постоянно кого-то любить, мечтать, обязательно страдать.

— Подойдите к нам, Анна, Таисия, Варя. У нас есть немного времени и… вот что — не знаете ли вы новых салонных игр? Жаль… Для шарад и живых картин нет времени. И я только рассказала Карлу про «сочини историю» и даже успела два раза выиграть. А Таис должна быть сильна в буриме́, не так ли?

— Только на русском языке, Ольга Николаевна, — честно предупредила я.

— Буриме́? Тогда и мы тоже участвуем, — раздалось откуда-то сбоку.

К нам подходили Константин и еще два морских офицера — Загорянский и второй, щелкнувший каблуками и бодро представившийся Артемием Тимуровичем Заверюгиным. Невысокий, симпатичный и лихой с виду парень, чем-то похожий на донского казака.

Скоро Шувалов ушел, наказав не задерживаться дольше нужного. Вставила свое и Окулова:

— Анна, Таисия, нам предстоит важный разговор. Впрочем, и с Варварой тоже. И стол должно́уже будет накрыт… постный.

— Благодарим… будет сделано, Анна Алексеевна, — присела Варя.

Окулова еще осталась посмотреть, как мы рассядемся и не нарушим ли приличия.

Лавки вокруг стола образовали такой же круг с несколькими проходами. Мы все расселись, кружком и напротив — мужчины и женщины, пять на четыре.

Буриме́я знала, в эту игру играют и у нас: участники пишут на листе простую рифму, например «розы — морозы». Потом игроки меняются бумажками, и каждый должен сочинить четверостишие, используя заданную рифму. В конце все читают получившиеся строки и выбирают победителя — автора самого забавного или элегантного стихотворения.

Сразу договорились играть честно — Ольга и Варя владели немецким, как родным и знали поэзию. Им и достались немцы. Не хватало пары Константину — нас с Анной быстро застолбили офицеры. Ей достался Заверюгин. Ну, а мне понятно кто.

— Анна Алексеевна, я настаиваю — составьте и вы мне компанию. Мы с вами всех порвем!

Мужчины сдержанно смеялись, мы улыбались…

Я его не узнавала. Что хорошего случилось с тех пор, как мы расстались на такой некрасивой ноте?

Загорянский быстро написал что-то на листе и передал его мне. И тут до меня дошло. Дошло, Карл…

— Если буду писать медленно — не взыщите, — пожаловалась я, — стихи моя слабость. Отчего и рука слабеет, и в мыслях туманится.

— Делайте, как вам наиболее удобно, Таисия Алексеевна, — взглянул Константин с улыбкой и будто с легким сомнением.

Вскоре зашуршали пером по бумаге и другие женщины. Мужчины тихо переговаривались между собой. И на немецком, все на немецком и абсолютно свободно.

Ну, а я соображала, что бы дописать к тому, что задал мне Загорянский. Уже понимала, что с пером справляюсь. Будь оно гусиным — вряд ли, но к этому времени вошли в обиход стальные. Просто нужно неспеша и осторожно, хотя…

— Ах! — расстроено подняла взгляд Окулова и улыбнулась: — Господа, кажется, я поставила кляксу.

— Мы поддержим вас в этом оформлении, Анна Алексеевна, — поспешила заверить я, дальше приступая уже без паники.

«Когда в сердце надежда исходит на нет…» — (он)

Покусав губу, я старательно вывела:

«И пропитан обидой и сон ваш, и день…» (я)

Передала ему. Теперь уже он хмурился, улыбался и поглядывал на меня. Написал, почиркал… опять пишет…

«Я найду в знойной роще прохладный ваш след…» (он)

Ух ты! Да они тут… с сюрпризом все.

«Не найдете. В жары отираться там лень» (я)

Не Таисия, конечно…

Веселый хохот Загорянского заставил всех оглянуться на него.

— Определенно — с этой минуты я точно влюблен в вас, Таисия Алексеевна. Вот уж отбрили.

— Не стоит ему верить. Сергей Фаддеевич по природе своей влюбчив, а еще он нынче в отпусках. А как только… так и умчится на свою Черноморскую флотилию, опять участвовать в сражении с горцами, — строго заметила Окулова.

— За что и награжден Святым Станиславом с мечами, — заметил Константин, — Открываем? Все готовы?

Мы читали, обсуждали, хохотали, хихикали… Я поражалась — в стихах Окулова вовсю флиртовала и рискованно:

Я помню, в старом замке вы не сомкнули глаз… (он)

Когда в окно ко мне залез какой-то ловелас? (она)

Ваш голубь перехвачен, теперь все знают, что…(он)

Втроем с графиней де Лямур играли мы в лото (она)

— Весьма двусмысленно, Анна Алексеевна, — заметил Высочество, широко улыбаясь.

— Это буриме, оно вне условностей. Здесь правит только рифма. До́лжно вам уже знать это, Ваше высочество, — отрезала дама.

Победу присудили им, мужчины ушли. Я еще постояла, томно глядя вослед Фредерику Августу — как и положено.

— Ты ни словом, ни взглядом не дала ему знать, — почти прослезилась Анька. Хорошо играет, засранка. Лучше, чем я.

Дальше мы пообедали скоромным… и уже через час с нами разговаривал, казалось, совсем другой человек. Не юморная и рисковая Окулова, а Окулова-цербер:

— У дур нет возраста, прости меня… — перекрестилась она, — всегда помните историю княжны Туркестановой! Благородство… и особенно мужское, бывает показным. Гроб в зале Зимнего дворца, это безусловно прелестно… но лучше всегда, и особенно в бальном угаре, относитесь к мужскому вниманию насторожено. Особенно это касается новых фрейлин. Вас, Анна и Таисия. Загорянский, уверена, клялся в любви не одному десятку девиц. Не принимайте его всерьез.

— О! Таис безумно влюблена во Фредерика Августа и давно! — ляпнула Анна, — ей не грозит полюбить Сергея Фаддеевича.

Я закатила глаза, выдыхая. Ну ладно — не дрянь… и не засранка — дура. Дурочка.

— Ну… это уже легче, — кивнула Окулова, — но помните о Туркестановой. И еще одно… Во время празднования бракосочетания Марии Николаевны и герцога Лейхтенбергского ее новый камергер был навсегда удален со Двора за то, что плохо ориентировался в понятиях. Приглашая от ее имени кавалера на танец, назвал ее герцогиней и попросил оказать ей честь танцем. Когда Великая княгиня приглашает кого-либо танцевать, это любезность, которую она оказывает, а не честь, которую она просит ей оказать. Чем так опростоволоситься… Предпочтительнее вовсе молчать!

— Да… безусловно… так и есть… будет, — дружно заблеяли мы.

— Ваши горничные готовят русский наряд. От вас зависит нести его на себе достойно. Анна, Таисия, как держать трен, я покажу. Завтра. У Ольги Николаевны утренняя служба, подписание отречения, облачение в свадебный наряд. В час дня назначена свадебная церемония. Для участия в шествии до храма по залам дворца, к двенадцати часам жду вас возле Орлиного салона. Там получите последние указания, в том числе по тасканию хвоста. Что еще?.. С утра моя горничная разнесет для каждой из вас пудру.

— А это обязательно? — тихонько поинтересовалась я. Из чего ее тут делают? Когда-то даже из свинца и алебастра…

— Даже для меня это обязательно — чтобы не видно, как краснею за вас. Сейчас — в бани, к вечеру туда будет не пробиться.

На свежий воздух все вышли пыхтя и быстро обмахиваясь веерами. А меня подташнивало от страха.

Только все наладилось… так время провели — неформально, классно! Я и не представляла, что здесь так можно. И писала я уже неплохо, с нажимами, ятями и без клякс — полжизни, кажется, ушло на нервах. Пушкин так над «Онегиным» не старался. Перезнакомилась с кучей народа, оставив о себе не самое плохое впечатление. Все идет к завершению, черт возьми! Несколько дней всего… и тут эти танцы. Из всего сказанного я поняла одно — им не отказывают, тем более на глазах у гостей. Да их и назвать-то как-то не так — уже преступление! Я понимала сейчас, что с самого начала в корне неправильно воспринимала Константина — без должного трепета, скажем так. И должного опасения тоже. Да я откровенно наглела! Спасло то, что никого рядом… и он позволил себе стерпеть и даже простить.

— Тебе дурно, Таис? — беспокоилась Анна.

Ага, так я тебе и скажу. В беседке жалась ко мне… жарко было, как от печки.

— Варя, а что случилось с княжной Туркестановой? — спросила я больше для того, чтобы отвлечься.

— Князь Голицин соблазнил ее на спор. Она была уже не так и молода… лет тридцати? Но не устояла. Последствия вскоре стали ясны: во время путешествия по Европам она почувствовала, что станет матерью. Император Александр Павлович успокаивал ее, но потрясение было слишком велико — родив дочь, фрейлина приняла яд. Император приказал выставить гроб в зале Зимнего и это явилось, конечно, неслыханным отличием…

Да только ей уже было глубоко пофиг — добавила я про себя.

— А как был наказан князь? На спор… это же так немилосердно, — потрясенно шептала Анна.

— По его ходатайству дочь отдали ему, и она получила имя Голицыной.

— Сурово обошлись, ага, — кивнула я с пониманием. Похоже некому было заступиться. Сирота без братьев?

Окулова права. Мнение света на их стороне и мужчина всегда прав, а виновата во всем баба — не устояла. В общем… что у нас, что сейчас.