Фрейлина

Глава 25

Клеймо это было поставлено на мужика еще при жизни. Привычно уже клеймили и после нее. Сейчас правда, уже не все подряд.

Как ярая фанатка этой эпохи, в свое время я не могла обойти вниманием такой важный объект, как бессменный на протяжении почти сорока лет министр иностранных дел.

Дело в том, что обвиняли его обе стороны — и наши, и ваши.

В нерешительности и трусости при ведении внешней политики… и даже просто в том, что он немец — русские. Иностранцы — в агрессивном вмешательстве России в европейские дела. Ее даже образно называли «жандармом Европы».

Звучало настолько противоречиво, что захотелось составить свое, собственное мнение.

Нессельроде и правда совершил немало серьезных ошибок по причине своих убеждений — был против любого свободомыслия и резких движений как во внешней, так и во внутренней политике. Против отмены крепостного права в том числе. По той же причине помог австрийцам давить восстание венгров и поддерживал подавление польского.

Ошибки были допущены и по другим причинам.

Например, совершенно по-русски веря в честь, незыблемость договоренностей и мужскую дружбу, он попал под влияние австрийского дипломата Меттерниха, который беззастенчиво пользовался его доверием. Проавстрийская политика России — как результат. Но последовал договор Франция-Австрия и Нессельроде прозрел. К сожалению, все мы учимся в том числе и на своих ошибках.

Да, как настоящий дипломат, он склонялся к компромиссам и умеренности, стараясь решить острые вопросы миром. Но обвинять его в этом как бы и… странно? Дипломат все-таки, и это его работа — говорить и договариваться.

Что с Нессельроде все не так однозначно, я окончательно поняла, прочитав одно из его писем к барону Майендорфу. Мне крепко запомнилась одна фраза, звучавшая, как предсказание или даже пророчество:

«…Мы оказали большую услугу Европе: со временем ее поймут и примут, как всегда принимают с жадностью нашу помощь во время крупных социальных кризисов; но нам никогда не будут благодарны, ибо благодарность перед Россией и ее государями стала тяжестью, которая обременяет всех. Нас лучше ненавидеть без причины, чем отплатить нам добром».

Такие слова мог написать только русский по духу человек, глубоко переживавший за судьбу Отечества. А сказанное им, между прочим, регулярно сбывалось и продолжает сбываться…

Причину, по которой он хотел меня видеть, я не представляла себе. Ни единой мысли! Значит, узнаю завтра — обессиленно упала я на подушку после всех вечерних процедур.

Сил не было даже на то, чтобы подумать о решении в мою пользу, вдруг и внезапно принятом Фредериком Августом.

То, что он оказал помощь женщине, выглядело как поступок единственно верный для человека порядочного. Я даже жалела его — все-таки тяжело пришлось. Даже если веса того во мне килограмм сорок-пятьдесят… все равно это, как тащить на себе мешок с сахаром. Еще и не на спине, а на весу.

Но это говорил во мне тот мой менталитет. А здесь?

То ли я уже потихоньку врастала в эти реалии… но где-то на уровне интуиции событие сие воспринималось, как крайне нежелательное для моей репутации. Нарушающее приличия точно, а к ним здесь относились внимательно и ревниво.

Но гадать почему он все-таки решился и когда именно, я не стала — бессмысленно. Мы понятия не имеем как идет процесс принятия решений у мужчин, какими неведомыми путями? Или даже немыслимыми.

Поэтому не стала ломать голову и почти сразу уснула.

Моя повседневная форма пришла в негодность. Временную или постоянную, сейчас было уже не важно, и Ирма упаковала меня в кисейное голубое платье. Плела косу, кантовала меня, шнуровала… а я в это время досыпала, вяло и с опозданием реагируя на просьбы и даже команды.

Завтрак на общей кухне еще не был готов, да и есть спросонья пока не хотелось. Но получалось, что снова я неизвестно сколько времени буду голодать.

— Может вам предложат там чаю, — осторожно предположила Ирма, — дом министра славится своей кухней даже в Европах.

— Дом? А разве его дом здесь, не в Петербурге? — удивилась я, — и потом… меня приглашают к себе домой? Не в служебный кабинет?

— Не могу знать, — то ли замялась, то ли стушевалась горничная, — а только сейчас здесь весь Двор. На дачах и семейство Карла Васильевича. Да и супруга его статс-дама при императрице… Думаю, вас не задержат надолго, а я буду ждать здесь с едой, Таисия Алексеевна.

Я озадаченно задержала на ней взгляд. Вот так непривычно многословно и будто оправдываясь, люди говорят, зная за собой вину. Она же слова лишнего обычно не скажет. Но поделилась тем, что знала — уже спасибо.

— Спасибо, Ирма. А пока просто дай мне воды.

Выходить из дому совсем натощак было глупо. Светка держала во всех карманах сушки, просто на всякий случай — ее беременный организм голода не переносил. В желудке должно быть хоть что-нибудь… даже если просто вода.

К Кавалерскому домику подали небольшую карету. Сойти с крыльца и подняться в нее мне помог все тот же худой мужчина. Сам он сел на козлы рядом с кучером.

Проехав по городу куда-то в сторону будущего вокзала, мы остановились возле небольшого особняка. В наши годы он не сохранился, такого здания здесь я не помнила.

— Прошу вас, — подал мне руку «писарь».

— Благодарю вас. Карл Васильевич ждет меня здесь? — огляделась я и поняла, что мне все нравится — и дом, и цветники вокруг, и погода.

— Вас ожидает его супруга — Мария Дмитриевна.

— Оу!.. — споткнулась я на ровном месте.

— Осторожнее! — подхватил меня под руку мужчина.

И правда… он же сказал — Нессельроде, а дальше я уже сама…

И вот это уже… горе мне, горе… Знала бы — ночь не спала. Хорошо, что есть минутка на подумать, а не по факту огорошили.

Министр Нессельроде мужчина. Против него, кроме ума (нескромно надеюсь) и знаний, у меня есть еще и ресницы, и губки бантиком. Кое-как я уже умела со всем этим управляться и даже иногда пользовалась. Так или иначе, но с мужчиной я надеялась разойтись миром.

Сейчас уже не уверена.

Быть врагом мадам Нессельроде было смертельно опасно — в буквальном смысле. Не простив Пушкину эпиграммы в свой адрес, она открыто встала на сторону Дантеса. Именно ее Пушкин подозревал в сочинении «диплома рогоносца», который и привел в конце концов к дуэли.

Собственно, карьера Нессельроде и началась с согласия Марии на брак с ним. Дочь министра финансов, фрейлина императрицы и самая богатая невеста столицы была дамой высокой и корпулентной. А на фоне щуплого невысокого мужа выглядела совсем величаво. Глядя на эту пару, шутили, что он будто выпал из кармана жены.

Но их брак оказался и счастливым, и удачным. Участвуя в делах мужа, Мария Дмитриевна имела на него исключительное влияние. Почему и боялись ее больше, чем графа Бенкендорфа — шефа жандармского корпуса. А может потому, что это о ней сказано: «Сколько вражда ее ужасна и опасна, столько дружба неизменна и заботлива».

Хорошо хоть меня не приняли немедленно и оставалось время, чтобы немного сориентироваться.

Не дамские штучки… тут нужно что-то другое.

— Доброго дня, ваше сиятельство. Фрейлина Таисия Шонурова. Вы желали видеть меня? — присела я в глубоком поклоне.

— Поднимись… присядь здесь со мной, — коснулась она спинки стула, проходя мимо и садясь в полу-кресло возле письменного стола.

— Ты ела этим утром?

— Общая кухня… — развела я руками.

— Сейчас что-нибудь внесут, — позвонила она в колокольчик, — а пока мы с тобой побеседуем.

Крупная женщина, полная, но не рыхлая. Лет шестидесяти. Одета по-домашнему просто — никаких украшений. В чепце на пышных волосах. И, кажется, я помнила… видела ее во время шествия по анфиладам Большого дворца — такую даму трудно не заметить.

Присев на краешек стула, я уставилась на нее со всем вниманием.

— Ты приняла предложение о браке от его сиятельства Фредерика Августа цу Гогенлоэ-Ингельфинген, — не спросила, а уверенно заключила она.

— Да, его предложение совпало с моими интересами, — согласилась я, поражаясь оперативности Ирмы.

Ночь не спала бедная. Так это и есть ее начальство? А запросто… Тоже собственное отделение тайной канцелярии, но при императрице — почему нет? Не держать же самой в голове разные мелочи.

— То есть… речь не идет о внезапной и давней любви? — уточнила мадам Нессельроде.

— Если восхищение мужской красотой и качеством личности его сиятельства может быть этим чувством, то, наверное, идет… Я не смогу ответить более точно — до этих пор не любила, мне просто не с чем сравнить.

— И ты так легко покинешь Россию, своих родных?

— Быть рядом с Ольгой Николаевной для меня только в радость. А родные мои вполне благополучны, — старалась я быть предельно честной.

Дама встала и неспешно прошлась к окну. Тронула меня за плечо, остановив, чтобы не вставала. Глядя в сад, спросила нейтральным тоном:

— Может ты и знаешь… но еще императрицей Елизаветой Алексеевной учреждено было «Общество патриотических дам».

— Не слышала о таком, простите…

— Пустое. И не обязана была. Тем более, что теперь оно называется иначе — «Императорское женское патриотическое общество». Участницы его истинные патриотки своей Родины. Ты же являешься таковой?

— Безусловно, — твердо ответила я.

— Государыня еще раз подтверждает право твоих сыновей на княжеский титул, ее обещание в силе…

Но?.. Меня что сейчас — вербуют? С ума сойти…

— Со своей стороны и ты выполнишь данное ей обещание всегда оставаться верноподданной Российского престола.

— С радостью, ваша светлость, иного мною и не предполагалось.

— Но имеешь ли ты представление хотя бы об азах политики? Как относишься к нашему влиянию на дела в Европе?

— А мы имеем влияние на Европу?.. — вспоминала я точку зрения ее мужа на это дело, — если так, то… оно может быть только благотворительным? Тогда честно признаюсь… лично я предпочла бы держать идеальный порядок в собственном доме, не вмешиваясь в дела соседей. Нас же потом и обвинят в случае чего — так можно приобрести только врагов и хлопот.

— Тогда последний к тебе вопрос… — дама подошла ко мне, нависая всем корпусом. Пристально глядя в лицо, быстро спросила:

— Как случился твой ребенок?

— Т-так, — закивала я, глядя в холодные глаза напротив.

Господи, чуть сердце не стало. Да чтоб тебя! Как суслик перед коброй…

— Чей он?

— В каком смысле — чей? Мой и…

— Константина Николаевича? — быстро закончила она за меня, давя взглядом.

— К-кого⁈ — вытаращила я глаза. Ох-ре-неть! Но сразу и отпустило, полегчало… Стало ясно, с чего весь сыр-бор. Твою ж мать!

— Забудь, что сейчас слышала, — отошла она и села на место, изучая мое лицо.

— Я забуду. Но с чего вообще…

— Просто забудь. Я буду ходатайствовать перед Ее величеством за твое прошение. И возможно… только возможно — стану писать тебе в Вюртемберг. Еще один взгляд на благополучие Ольги Николаевны не станет лишним, мы все о ней волнуемся.

— Всегда буду рада, благодарю за доверие. Всегда готова… помочь Патриотическому обществу справиться с волнениями. По любому поводу.

— Кажется, я уже понимаю его интерес… — весело улыбнулась вдруг Мария Дмитриевна. Вокруг глаз собрались мелкие морщинки, а на пухлых щеках образовались симпатичные ямочки.

Ну чисто тебе… волк спрятался обратно под овечью шкуру.

— Интерес Фредерика Августа? — осторожно уточнила я.

— Именно. А сейчас откушай, чем Бог послал… не буду мешать. За дверью тебя подождут и отвезут обратно. Ешь спокойно, не спеши.

— Как можно? — сглотнула я слюну предвкушения, — говорят, ваша кухня — это что-то необыкновенное.

— Вот и оценишь — насколько правду говорят, а насколько врут мне в угоду, — вдруг подмигнула она мне. И вышла.

Сразу же в кабинет вошли две девушки в форме горничных и, расстелив большую салфетку, стали расставлять мисочки и тарелочки прямо на письменном столе. Закончив, одна сразу же ушла, а вторая осталась стоять у двери, отвернувшись и сложив руки на животе, как это делала Ирма. Что и понятно — все-таки личный кабинет… оставлять меня одну глупо.

Сидя потом в экипаже и сыто откинувшись на мягкие подушки, я довольно щурилась, рассматривая виды строящегося Петергофа.

Наконец-то удача! Это просто невероятно — целое Патриотическое общество, да еще женское. По сути, это оно завербовано мною в личных целях. Только сейчас у меня и появился настоящий рычаг влияния, и это не какие-то настольные игры.

Понятно, что влиять на что-то я смогу только наработав авторитет, но за этим дело не станет — мысли уже есть.

Возле домика ждал меня, нервно прохаживаясь, Фредерик Август. Увидев мое лицо за стеклом каретной дверцы, замер, а потом подошел и резко распахнул ее.

— Позвольте помочь вам, fräulein Schonurova, — подал мне руку.

Я легко спорхнула вниз по лесенке. Солнечным настроением хотелось делиться.

— Доброго вам дня, Фредерик Людвигович! Бесконечно рада видеть вас.

— Я жду вас, чтобы сообщить — для нас назначено время приема. Где вы были, fräulein? — сухо поинтересовался он.

— Частно беседовала с Марией Дмитриевной Нессельроде, завтракала у нее. Мы находимся в добрых отношениях, она даже собирается писать мне в Вюртемберг. А еще обещала ходатайствовать перед Ее величеством за наш с вами союз. Взамен же… а взамен я обещала ей докладывать о благополучии Ольги Николаевны. Возможно, и не только об этом. Дружественный союз России и Вюртемберга — наша с ней мечта и цель тоже.

Помолчав, Фредерик странно мотнул головой, оглянулся, прокашлялся…

— Удивлен. И вашими знакомствами, и остальным тоже. Особенно остальным.

— Ничего удивительного, Фредерик Людвигович. У нас с вами тоже дружественный союз, основой которого должно стать доверие. И я уже работаю над этим.

Скомканно объяснив мне процедуру подачи прошения, он ушел.

Старательно подписав уже составленную писчим бумагу, я поблагодарила Ирму за заботу, но от еды отказалась:

— Ты права — готовят в доме Нессельроде божественно. Теперь у меня одной мечтой больше — сделать свой дом в Штутгарте таким же гостеприимным и «вкусным». Как считаешь — поделится Ее светлость хотя бы частью своих рецептов? — внимательно смотрела я Ирме в глаза.

И будто чуть поколебавшись, она тихо ответила:

— Я думаю, поделится. Мария Дмитриевна добрый и щедрый человек, но только с друзьями. Их мало у нее.

— Спасибо, Ирма, я сделаю все, чтобы когда-нибудь она смогла назвать меня другом, — отвела я взгляд, — как мне следует одеться к Ее величеству?

— Подавать прошение следует в парадном платье. Вам назначено время…

Дальше были хлопоты с одеванием…

Не давала покоя одна мысль — она не могла знать о моей беременности. Это наш со Свекольниковым секрет, и все-таки он обещал мне время. И почему-то ему я верила. Но как тогда, откуда?

Разве что опять отработала свой шпионский долг Ирма… Зачем приходил ко мне доктор, узнать она не смогла — мы шептались. Но знать была обязана… и тогда Пантелеймоновичу задали прямой вопрос, а солгать он не смог.

Этот человек вообще не о лжи и интригах. Я и не просила о них — только помолчать несколько дней. Получился день. И его хватило, я благодарна…

Фредерик заехал за мной в карете. Но не в парадной форме, как я. Объяснил:

— Вы все еще находитесь на службе, мой же визит частный.

— Вы замечательно выглядите, Фредерик Людвигович, — старательно применяла я приемы смол-тока: хвалила, обращалась по имени, улыбалась… Улыбалась искренне. Хвалила — не очень, он опять накрутил букли. Нужно что-то с этим делать…

— Вы предварили мои слова, Таис, — скупо поблагодарил он.

Ничего… всему свое время.

— Возражений со стороны принца Гогенлоэ-Эринген не возникло? А от Карла Вильгельмовича? — осторожно поинтересовалась я, глядя на проплывающую за окнами Александрию. И сразу поняла, что сделала это зря.

— Вас должен волновать только результат — он в вашу пользу. В остальном попрошу не поднимать больше вопрос моих отношений с кронпринцем, — ровно ответил Фредерик.

Гадство… дипломатии мне еще учиться и учиться.

Настроение портилось. И сейчас, когда пути назад уже не было, как и водится в таких случаях, толпой полезли сомнения. В свое оправдание я опять судорожно выискивала другие способы решения вопроса… И, кроме как ввести в курс дела маменьку, выхода не находила.

А значит, и нет его.

Фредерик же… С чего-то казалось, что меж нами понемногу теплеет. Были же разные… косвенные признаки? Может понятые мною не совсем правильно и подарившие зряшную надежду?

Как в том анекдоте: — Он назвал меня неповторимой! — И что сказал? — Сука ты редкостная…

Похоже у нас тот самый случай.