Фрейлина

Глава 16

Есть законы вероятностей… один из: если что-то плохое может случиться — способно в принципе, то оно обязательно случится. Ну, и не факт — считала я до этого. Сейчас уже и не знала…

Не факт, что Константин пригласит меня на танец, и даже скорее всего, что не снизойдет… или окажет любезность — не суть. Я выбесила его, а не по-женски заинтересовала и это не повод для приглашения на танец. Умом я это понимала, но спокойно думать о будущем бале уже просто не могла.

Твердой гарантии того, что он пройдет для меня без позорных эксцессов, больше не было.

Дергалась я не совсем и зря — рисков мне и так доставало, а высшее общество не прощает ошибок. Здесь правят условности и понятие «приличий». Знати прощались вещи многие и даже страшные, было и убийство в спину (на царской охоте), но стоило в малом нарушить приличия на глазах этого самого общества… Или условности, как тот несчастный камергер…

И не только это не давало уснуть почти до утра.

До этого я, наверное, не так и сильно прониклась Ольгиной бедой. Вину за свое молчание чувствовала, но это и все. Сама на волоске висела, а своя шкура дороже. Прояви я инициативу… а она, как всем известно, частенько имеет инициатора, или проще — наказуема. Меня стерли бы с лица Земли или безжалостно размазали, а для нее это просто несчастливый брак — уговаривала я себя.

И уговорила, настроившись на собственное выживание. Но сейчас… с какого меня так пробило сейчас?

Чувствуя себя беспомощной, я понимала — то, что случится уже завтра, ужасно. Нет — чудовищно!

В православии нет понятия «белый» брак, даже если супруги отказываются от сексуальных отношений преследуя какие-то высокие духовные цели. Ищите, ребята, другие способы! Сказанное когда-то «плодитесь и размножайтесь» — не об этом. Брак по определению союз людей, работающих над произведением потомства. И даже если его нет по какой-то причине, то заповеди «не возжелай других и не прелюбодействуй» никто не отменял. А неспособность к супружеской жизни является одним из серьезных поводов для церковного развода. И всегда была.

Но церковь, это институт, тесно взаимодействующий с государством, и служат в ней простые люди, часто еще и не самые рьяные подвижники веры.

Тот же приятный во всех отношениях отец Николай — старый, мудрый, добрый духовник царской семьи. Отлично он знал, что в православии запрещены родственные браки ближе седьмой степени родства. Ольга и Карл — троюродные, а это шестая степень. Но глаза на это закрыл. Как часто было и до Ольгиной истории и будет после — с тех пор, как на российский престол сели немцы. Приняв православие, они так и не отказались от некоторых лютеранских привычек.

И, кажется, ладно бы… В этом уродливом союзе хоть генетических сдвигов у детей не нарисуется. Но Ольга! Что он ей предложит — дружбу? Благотворительность? Свое внимание? Но это потом уже, в Вюртемберге. Здесь она так ничего и не поняла, скорее всего…

Наверняка ведь ее готовили к первой ночи и, скорее всего, тоже сказали, что муж жену «естествует». Ну и как он преподнесет это понятие? Осторожные обнимашки, нежные поцелуи в щечку, тяжелая мужская рука на талии, как апогей всего? На наивности девицы, понятия не имеющей, что там в штанах у мужчин, протянуть так два месяца — не вопрос.

На искренней доверчивости и духовной чистоте, святой вере в лучшее и своего мужчину, в саму любовь…

Промучившись полночи, я решила не думать, вот просто не думать об этом!

Утром меня растолкала Ирма и выглядела я гадко: покрасневшие белки глаз, бледность… слабость, разбитость.

Хорошо еще, в церковь с Ольгой утром ходили «штатные», а то поспала бы на пару часов меньше.

Сразу после завтрака из молочной каши и вареного яйца горничная взяла меня в оборот. Какое-то время я пролежала с кашкой из испитого чая на веках, уснула… потом она все это смыла, а лицо «охлопала» ладонями и пальцами, убирая отеки. Массаж помог или дополнительный сон с едой, но я потихоньку розовела. Дальше на мордень мне наложили ту самую пудру — жидкую субстанцию с легким оттенком перламутра.

Дамы здесь не красились, декоративной косметикой не пользовались. Рисовая пудра — максимум и еще крема, но это уходовая косметика. Институтские девицы даже умывались мылом без запаха — считалось, что кожа молодой женщины должна источать естественный свежий аромат.

При дворе мыло благоухало цветами и пряностями, но это и все. Ольга, например, даже духами не пользовалась. Старшие дамы не отказывали себе и от них веяло цветочными ароматами. И вот, оказывается, была еще пудра. Жидкая. Скорее всего, для таких вот особых случаев — «дабы поражать красотой русских дворянок» всех и вся.

Демонстрируя сноровку в этом деле, Ирма нанесла субстанцию широкой плоской кисточкой, тончайшим слоем. Пудра практически мгновенно застыла на лице, не стягивая кожу и неожиданно придав ей сказочно-нежный оттенок.

Потом горничная долго расчесывала мои волосы и плела косу, как и велела Елизавета Якобовна — слабенько. Получилась она в руку толщиной, в готовом виде почти доходила до поясницы. Без посторонней помощи справляться с такой длиной было нереально.

Потом настала очередь чулок и подвязок. Еще раньше по моей просьбе она сделала на чулках широкие петельки. В них мы продернули ленточки, привязав к еще одной, крепко завязанной на талии. Теперь чулок не сползет, хоть в этом опозориться я не должна.

Жемчуга, упомянутые маменькой, оказались одной ниткой под самое горло. Бусинки были белыми, ровными и скромными по размеру. Намного дороже смотрелись серьги с несколькими жемчужинами на каждой и золотыми завитками между.

Когда я была полностью одета наконец, времени оставалось еще около часа. Идти до Большого всего ничего — несколько десятков метров. И я попросила Ирму дать мне немного времени побыть в ее комнате, одной. Без проблем — она сразу вышла, а я огляделась…

Здесь свободного от мебели места было чуть больше, и я сделала несколько па… на раз-два-три. Покрутилась, вальсируя, сделала это чуть смелее, еще смелее. Юбки двигаться не мешали, шлейф я придерживала. Вывод: если что, с ногами как-нибудь справлюсь — не забылось и в ритм вальса тоже попаду — музыкальный слух у меня всегда был. А вот руки… же ж.

Легко танцевать, держась за мужское плечо и ладонь. Здесь же придется одной рукой придерживать трен, второй только слегка касаясь эполета или ткани сюртука — без разницы. Все равно быть серьезной опорой это не могло. Безопасность зависела от надежности поддержки партнера. А держал он, между прочим, на пионерском расстоянии еще и одной рукой. Вторую они убирали за спину, положив на поясницу.

Красиво это смотрелось, безусловно, но рухнуть — нечего делать… крыло меня паникой. Пока на ровном месте, ну, а вдруг? Так-то почти нормальное для меня здесь состояние. Раньше психика не была настолько издерганной.

Когда подошло время, Ирма перекрестила меня. И с какого-то… такого, мне показалось, что этого мало. Тянуло на слезы со страху, хотелось остаться и никуда не ходить. И я обняла ее, чмокнула в щеку, прижалась. Попросила:

— Благослови меня в голос, пожалуйста.

— Господь с вами, барышня, — гладила она меня по спине, — идите с Богом, пора уже.

В той жизни я водила машину. Грамотно, спокойно, уверенно. Кто-то торопился, играл в шашечки, бесился, сигналил… а я плевала на их нервы с высокой колокольни. Так что — не возьму себя в руки сейчас, не справлюсь? Не способна действовать с холодной головой?..

В Орлином салоне Ольгу паковали в свадебное платье. Нас туда никто не приглашал, и притихшей разноцветной стайкой мы толпились в анфиладном коридоре. Так или иначе, но волновались все. Я прислушалась к шепоткам…

Говорили, что этим утром Ольга причащалась не в Капелле, а в церкви Петра и Павла и уже подписала Отречение от престола, что делает каждая великая княжна перед своим браком. Кто-то видел служащих Второго отделения собственной канцелярии с сопровождением и бумагами. А именно они юридически свидетельствуют Отречение.

Мы ждали Окулову и вскоре она подплыла, красуясь расшитым бриллиантами синим кокошником, красной лентой через плечо и розеткой на левом предплечье. На розетке из перекрещенных бантов сияла дорогими камнями подвеска.

— Орден Святой Екатерины… кавалерственная звезда, — зашептали вокруг, — второй по старшинству… нынче утром… министр Адлерберг поднес… благодарность за десять лет…

— Поздравляем… наши поздравления, Ваше высокопревосходительство, — зашелестели мы, дружно приседая.

— Тише, здесь Император, — прошептала она, кивая в ответ и улыбаясь: — Ну так… трен носят следующим образом…

А носили хвост, сложив вышивку к вышивке изнанкой внутрь и перекинув через левую руку. Потом, гораздо позже, придумают тесьму, крепящуюся на запястье, но пока так.

Окулова и еще две дамы бегло проверили наш внешний вид. Я насчитала пятнадцать младших фрейлин в голубом и красном. А потом все как-то вдруг стихли и дружно присели — мимо нас прошел жених в парадном мундире с золотыми эполетами и щедро шитыми золотом высоким воротником и поясом. Лента через плечо, украшенные бриллиантами знаки на груди… С ним шли еще двое. Пожилого немца я до этого не видела, а вот Фредерик Август в красном с золотом смотрелся бесподобно.

Дверь оставалась открытой, и мы услышали, как Николай сказал:

— Дай ей руку.

Потом из комнаты вышли люди, рассредоточившись вдоль стен и оставляя проход анфилады свободным. Внутри остались только самые близкие — отец и мать благословляли иконой преклонивших колени Ольгу с женихом.

Граф Бобринский подал знак и восемь камергеров пронесли мимо нас в комнату великокняжескую мантию, отороченную горностаем. Бобринский вошел следом…

Потом кто-то, видимо, подал команду и в широком проходе начало выстраиваться шествие. Впереди шли камер-юнкеры, потом камергеры, за ними статские сановники и статс-дамы и наконец обер-гофмаршал Шувалов, а дальше и вся семья — жених с невестой в роскошном белом платье с тяжелой серебряной вышивкой, в великокняжеской короне и мантии. Прошла императорская чета, роскошная Мария с красавцем мужем, братья — все при параде и с голубыми лентами через плечо. Конец мантии Ольги нес граф Бобринский. Нечаянно скользнув по фрейлинскому табуну взглядом, улыбнулся и вежливо кивнул всем нам.

Все вышагивали степенно, неспеша — шествовали.

Толпа вокруг нас потихоньку редела, каждого, вступившего в шествие, фрейлины тихо и коротко обсуждали, сдержанным шепотом комментируя имена и действия.

В конце концов очередь дошла и до нас. Последовала тихая команда «подобрать трен» и мы так же неспешно тронулись с места.

Всего прошли шестнадцать залов и галерей дворца… я жадно выхватывала взглядом привычные и незнакомые для меня детали убранства, любовалась, волновалась, верила и не верила, что все это вижу. Проплыл мимо Картинный зал… рядом с ним в анфиладе располагалась Куропаточная гостиная. Название забавное, из-за рисунка на шелке обоев — голубой фон, золотые колосья, а среди них прохаживаются куропатки.

В эвакуацию смогли увезти только один рулон этой ткани, он и стал потом образцом. В подмосковных Раменках ткали этот шелк со скоростью 5 метров в месяц. Практически вручную.

Я знала об этом дворце все, но сейчас казалось — не знаю почти ничего.

В церкви Петра и Павла собрался весь дипломатический корпус, вся придворная знать. Вначале они проходили в так называемый трапезный зал, а из него через три арки уже можно было зайти дальше, в церковный. Мы остались в трапезном, чтобы не создавать толпу и тянулись, заглядывая в арки, чтобы видеть венчание.

Вокруг меня шептались… говорили, что никогда не видели невесты более сияющей. Еще о том, что надо же — весь июнь был дождливым, а в день помолвки вдруг засияло солнце, на небе ни облачка… и вроде это знак, он обещает молодым безоблачное счастье.

Из-за арок неслись венчальные песнопения и возгласы священника. Позолота иконостасов и подсвечников отражала свет солнца и дрожащие свечные отблески. Вкусно пахло воском и дымом благовоний. Все было знакомо и в то же время непередаваемо торжественно и трогательно. Печально…

Здесь и сейчас отпевали девичьи мечты и счастливую женскую судьбу Ольги.

После православной свадьбы все тем же порядком проследовали в Стольную залу, где прошло венчание по лютеранскому обряду. Пастор произнес короткую, но очень чувствительную речь. Незнакомый пожилой немец оказался тем самым принцем Гогенлоэ-Эринген — представителем короля. Во время обряда он стоял рядом с Ольгой и Карлом.

А дальше, собственно, началось празднование.

Праздничный обед накрыли в Белом зале. Поставили дополнительные столы, накрытые роскошными скатертями и украшенные цветами. Французские шторы были подняты в пол окна. На столах тоже все, как положено — изысканные напитки, горы деликатесов, закусочные развалы… Отмечали широко и это касалось не только стола.

Но сразу и сэкономили на празднованиях — 1 июля был Днем рождения Александры Федоровны, а еще годовщиной их с Николаем свадьбы — счастливое число, должно было принести счастье и молодым. То же самое, кстати, провернули семь лет назад со свадьбой старшей дочери Марии. И должны бы уже знать, что ожидаемого счастья там не случилось — Маруся отжигала по-взрослому и наглела истинно по-великокняжески.

Фрейлинам, как всегда, накрыли стол в Статс-дамской.

Здесь ели мало, и я тоже помнила совет маменьки — не обжираться, но в желудке сосало и тянуло. Подумав, положила себе немного того, немного сего, глядя как это делают другие. Старалась не спешить и жевать не жадно. Приличия вроде соблюла — двигалась плавно, ела медленно.

И только во время этого… действа — самым что ни на есть прозаичным образом работая челюстями, я наконец очнулась. До того была, как во сне или угаре, даже помнила не все — перебор впечатлений? Мы куда-то двигались, я смотрела… Видела, слышала, но будто через фильтр или плывущий в воздухе флер… нереальности?

Тащила шлейф, сама плыла по паркету.

Ловила мимолетное отражение в зеркалах и не сразу узнавала себя — прынцесса… нет — королевна. Странно это было, реально и нереально сразу. Чуточку смешно и немного горько, печально и восторженно.

В Белом зале сияла сейчас счастьем Ольга, остро и трепетно чувствуя рядом любимого. Плыли ароматы еды, звенели бокалы. Безмолвными тенями скользили из буфетных и обратно лакеи, делая перемену блюд. Произносились тосты и речи… При желании мы даже могли их слышать.

— Наверное, мечтаешь о Фредерике Августе? У тебя печальное лицо, — участливо интересовалась Анна.

Я посмотрела на нее. И чувство такое… ну все равно не понимала я, как можно вот так — и вашим, и нашим? В самом начале наивной дурочкой она мне не показалась, наоборот — сквозило чем-то таким… стервозным? Но она так быстро перестроилась, так естественно среагировала на предложение о перемирии! Веры ей больше не было, но и злиться, особенно сейчас, ни настроения, ни причин у меня не было.

— Давай пройдемся по ближайшим залам, пока не объявили бал? — предложила я, — хотя бы до Картинного. Как думаешь — можно?

— Здесь многие прогуливаются, — взяла она меня за руку, — отпусти трен, сейчас мы никому не мешаем.

И мы с ней пошли, нет — поплыли-поплыли… сказочное ощущение. Наверно, так чувствовала себя Золушка, приодевшаяся на халяву. А я — благодаря Елизавете Якобовне, не жалевшей денег на Таю. Нельзя мне ее подвести, ну никак нельзя…

— Доброго дня, Таисия Алексеевна… Анна Владимировна, — послышалось узнаваемое, скоренько призвав ко мне на кожу знакомый уже табун мурашек.

За легким общим шумом, негромким стуком каблучков и разговорами других людей мы не услышали, как он подошел.

Сегодня я его не видела, хотя почетный караул от кавалергардов стоял в каждом из помещений анфилады. Высокие блондины, в этот день исключительно офицеры — в белых лосинах и красных вицмундирах с обшлагами черного бархата, серебряными эполетами и петлицами. И императорскими орлами на начищенных касках. Сейчас мужчина держал ее в левой руке.

«Не стремимся быть первыми, но никого не допустим быть лучше нас» — таким был девиз кавалергардов. Красавчики, пижоны… в мирное время. Какой бал без кавалеров? Женская Москва в эти времена буквально задыхалась без них, зато в Петербурге — весь цвет воинства, аристократы, потенциальные женихи. В Петергофе та же картина — расквартировано несколько полков, плюс кавалергарды при Семье, казачья верхушка из охраны.

Мы с Анной вежливо ответили на приветствие.

— Таисия Алексеевна, я прошу у вас несколько минут разговора — здесь… прямо здесь, только отойдемте к окну. Я не задержу надолго. Нижайше прошу прощения, Анна Владимировна.

— Да-да. Ну что же… я подожду, — то ли запаниковала, то ли насторожилась Анна.

Мы подошли к окну, и Дубельт еще немного помолчал, глядя на парк. То ли что-то вспоминал, то ли обдумывал что скажет и как. Пальцы одной руки сжимали край шлема. Пальцами второй он нервно водил по его навершию, поглаживая орлиное крыло. Вздохнул и наконец развернулся ко мне вполоборота, посмотрел в глаза. Как всегда — пристально. Пронизывающе. Говорят, есть мужчины, от которых всего один теплый взгляд и все — ты уже его. Не про этого…

Странное вообще выражение — в лице, глазах. Решительное? Или там потребность — срочная, яростная. Что-то сказать, сделать? Глаза больные, блестящие. Здесь сказали бы — горячечный взгляд. Не умею читать по глазам, но у этого будто черти в глубине танцуют, — вспомнилось с чего-то.

До кишок пробрало моментом. Напряженным, будто перед бурей. Непонятно, чего ждать и что, собственно, делать сейчас? Я понятия не имела, как реагировать на подобные… драматические трюки. Сердце ускорялось в панике…

— Таисия Алексеевна… я уже наказан вашим невниманием и даже пренебрежением к моей персоне. Своей совестью тоже. Бесконечно виноват и мне нет покоя из-за этого. Прости… те тот тон — я не имел права говорить с вами так. Тогда считал, что это единственно правильный выход — рвать сразу и с корнем.