Фрейлина

Глава 33

Непогода с моросью продолжалась и утром. И все-таки этот дождь был летним, в осенний сплин не тащил. Наоборот — картина за окном воспринималась благостно: Финский кутался в дождевой туман, заботливо пряча корабли в ожидании солнца, мокрый парк за окном притих, упиваясь прохладной влагой…

А для меня солнце уже взошло, согревая изнутри и заставляя светиться — зеркало отражало совсем другого человека. Первый раз я любовалась собой, внимательно разглядывая Таины черты. Старалась понять, что ему понравилось больше всего. Радовалась, что нравится.

Прикрыв глаза, трогала губы… вспоминала. И благодарила — и мир наш, и время это, и Бога.

Будь у меня хоть какой-то жизненный выбор и тогда чувство, которое только-только… но так мощно родилось, стало бы пыткой, сплошным страданием. Сейчас же я наслаждалась им.

Неожиданно жизнь преподнесла драгоценный подарок, и я видела в нем совершенно новый, светлый и даже возвышенный смысл. И, как никто другой, наверное, понимала сейчас Ольгу.

Огромная духовная ценность внутри давала силы не просто жить дальше, но жить счастливо. Сейчас казалось — я излучаю собой это счастье, как мощный прожектор… может, даже питая им эфир. Если так, то он просто шиковал сейчас, кайфовал безбожно.

— Таисия Алексеевна, к вам… ваш супруг — с визитом, — чуть запнувшись, доложила Ирма на немецком.

— И ты держишь его за порогом в ожидании моего разрешения? — рассмеялась я, — проси тогда.

Надо же… целый церемониал.

— Доброго утра, Таис, — встал в дверях Фредерик, — вчера не представилось возможности говорить с вами…

— Присаживайтесь, вон там табурет — все не стоя, — решилась я, чувствуя сейчас, что люблю весь мир. Хотелось, чтобы всем было так же хорошо, как мне сейчас — ему в том числе. Хороший же мужик, ну — слегка обидчивый, немного свин… Так у кого их нет — недостатков?

— И простите меня, Фредерик, кажется в записке я позволила себе вольность, на которую не имела права. Но все равно вы не отступили от нашего уговора, и я благодарна за это. Простите еще раз — больше я не позволю себе лезть в ваши личные дела.

Замерший у двери муж отмер по окончании моей тирады. Быстро окинув взглядом тесную каморку, положил на кровать большую плоскую штуку, обернутую плотной бумагой… присел на табурет и внимательно вгляделся в мое лицо. Скупо улыбнулся.

— Я рад, что вы хорошо отдохнули, это требовалось. Не стал будить поутру… ваша матушка требовала вашего присутствия, да и… еще на памяти случай, когда морская качка вызвала тяжелый отклик в женщине, ожидавшей ребенка. Я не стал рисковать. К тому же и складывалось одно к одному… Но я не за этим к вам!

— Благодарю вас за заботу, — пробормотала я, заново осмысливая… и извиняясь еще раз — мысленно.

— Это моя обязанность, — будто отмахнулся он, — сегодня вечером Их королевские высочества дают малый прием в нашу честь — на утро мною уже заказан дорожный экипаж. Этот вечер не требует каких-то особых приготовлений — будет лишь несколько человек, и все-таки… Сейчас вам требуется поддерживать несколько иной уровень, уже как замужней даме.

— Мероприятие все-таки официальное?.. — размышляла я.

— В связи с отъездом мы и так достаточно нарушаем. Я поручил составить извинительные записки, приложив к ним цветы для дам, присутствовавших на нашей с вами свадьбе. По этикету, требовалось нанести визиты всем, уважившим нас вниманием и преподнесшим подарки. Но это дело не одного дня… а я не могу так долго ждать.

— Поэтому и спешите с отъездом еще больше, — кажется, понимала я.

Посетив тех, кого позволило время, мы оскорбили бы неблагодарным невниманием других. А этого нельзя — слишком значимым был состав присутствовавших.

— Так и есть, — кивнул он, — но малый прием не настолько официален. Скорее всего, он пребудет в духе музыкального вечера, переходящего в легкий ужин, но с платьем нужно что-то решить. В Штутгарте я помог бы вам с этим, но здесь — увы… И еще одно — этикет требует быть в подарке от принимающей стороны, если таковой подходит случаю. Зная о грядущем приеме, я позволил себе оставить подарок Их королевских высочеств — подберите наряд в соответствии ему. А теперь позвольте откланяться, мне еще многое нужно успеть, — встал он с табурета, легко поклонился и вышел.

— Спасибо… за заботу, — повторила я уже в спину. Что тут еще скажешь? Я не знала.

Прием. Суета… не хотелось бы, наверное. Этот день я с радостью провела бы на Ольгином пруду и Царицыном острове. Тем более, что и дождь заканчивался — небо ощутимо светлело. Хотелось еще немного побыть одной, насладиться своим состоянием, подумать, осознать его глубже.

Хмыкнула… Надо же — а тут реальная жизнь. И нужно жить ее, получается. Придется жить.

В плоском деревянном футляре, аккуратно наколотое булавками на темный подклад, лежало кружево. Не веря глазам, я подхватила коробку и уложила ее на бюро у окна, рассматривая на свету.

Очень плотное белоснежное кружево, выполненное в технике фриволите, было щедро украшено белыми жемчужинами разного размера. Колье, серьги, браслет, узкий пояс, крохотная бальная сумочка-мешочек и веер. Веерная основа и все застежки из светлого серебра.

— Боже мой… это на витрину только. Пожелтеет же на теле. С ума сойти — красота! И как под такое найти наряд?

— Ну как же? — заглянула из-за плеча Ирма, — а ваше венчальное, Таисия Алексеевна… в чем же еще наносить визиты после свадьбы? Вуаль отложим, будет колье. Браслет широковат… ну так его и носят, наверное, вверху перчатки. Маменька ваша должна знать доподлинно… а я ничего не скажу — впервые такое вижу. И вправду красиво.

— Хорошо, да… ай да Ольга Николаевна, — улыбалась я и вспомнила вдруг… вспомнился Барятинский. И Илья… как бы не стряслось чего.

— Ирма, а ты Илью не видела случайно? Что-то давно не видать его.

— Спрашивал вас, как же… не пустила я эту образину во дворцовые покои. Не до него было.

— Ирма… найди его, позови. Он выполнял мое поручение, доложиться хотел.

Не в состоянии ждать, я вышла на крыльцо и стояла там, вдыхая влажный воздух. Пахло скошенной травой — между домиками виднелись небольшие аккуратные валки, еще не убранные из-за дождя.

Виноватый вид мужчины, подходившего ко мне, говорил сам за себя.

— Не нашел, да? — получилось у меня почти шепотом.

— Не застал, барышня. Александр Иванович, стало быть, подал прошение на Кавказ. Ему скоренько его и подписали, так он сразу и убыл к службе. В дороге где-нибудь сейчас. Адрес, где жить станет, пока неведом, — протянул он мне письмо.

Я покрутила его в руках. И черт знает… сама не представляла зачем — ни тогда, ни сейчас, но… Тоненькая паутинка, соединяющая прошлое и настоящее Ольги, окончательно рваться категорически не желала. Я не собиралась заниматься сводничеством, да и бессмысленно это. С душевной чистотой Великой княжны — бессмысленно совершенно. Но опять же — но…

А пускай судьба рассудит!

— Ты подумал над моим предложением, Илья Ильич? Едешь со мной на чужбину?

— Так чужбина она и есть, Таисия Алексеевна… — мялся солдат, — здесь топчан и тот мне родной. Да и девка у вас может быть, а не сынок… что же я зазря сидеть там буду?

— Пусть будет так. Тогда держи, — вручила я ему обратно письмо, — наведывайся, узнавай — как станет известен адрес, отправь пожалуйста. Маменька должна быть с минуты на минуту — деньги получишь. И те, что потратить пришлось, и на будущее. Иди, отдыхай…

У двери оглянулась.

— Погоди! Илья Ильич, а родится сын? Выписать тебя можно будет… хотя бы к году?

— Страшно вам, барышня, — правильно понял он меня, — только со страхом ни одно дело начинать не следует. А от меня помощь вам никакая сейчас. Пишите… к году. Доживу — посмотрим. Илья Ильич Прокудин полное мое имя. На фрейлинскую и пишите — либо здесь я буду, либо в Зимнем.

— Прокудин Илья Ильич, — послушно повторила я.

У меня одноклассник был — Пашка Прокудин, я не забуду…

Шторм на море сильная вещь, он одновременно ужасает и завораживает.

Стонет и гонит волну ветер… круговерть из дождя и морской пены мешает вдохнуть. И молнии тоже… Величественные… страшные своей красотой молнии с треском рвут окружающий мир на части.

А еще волны — черные, еще более страшные… будто зовут уже в себя, так и норовят поглотить. И нужны все силы — духа и воли, чтобы противостоять их мрачному зову — не поддаться, выстоять!

Константин переживал свой внутренний шторм, а он потребовал гораздо больше сил и самообладания, чем морской. Изо всех сил старался держать себя в руках и действовать разумно.

Потому и промчался потом мимо Коттеджа — нельзя ему было сейчас к отцу. И мимо Адмиральского домика — к людям тоже было нельзя.

Потому что почти сорвался уже…

У входа в Александрию случилась заминка, пришлось ждать пока откроют вход, уже запертый на ночь. Охрана — кавалергард метался один, по очереди отводя тяжелые кованные створки.

— Где все⁈ — рыкнул Великий князь.

Вытянувшись в струнку, служивый взглянул на караулку. Пройдя быстрым шагом и распахнув дверь, Константин скривился от ядреной смеси перегара и рвоты, висевшей в воздухе. Отставив таз, еще один караульный молча встал по стойке «смирно».

— Кто⁈ — шагнул Константин ближе и сразу узнал бледную физиономию недвижного Миши Дубельта, почти слившуюся цветом с белизной наволочки.

— Как давно? — скрипнул зубами и, не выслушав ответа, выскочил наружу — задыхался. Только и рявкнул, взлетая обратно на лошадь: — Не давать больше. И молчать об этом!

Так сам собой отпал один из вариантов… пожалуй, наилучший в его случае — напиться до положения риз. Но ни обнажать тело, как Ной, ни душу… после увиденного в караулке желания уже не было.

Спешившись у залива и не обращая внимания на дождь… наоборот — запрокинув и подставляя ему лицо, Константин нетерпеливо стянул сапоги и ступил в воду, зарываясь пальцами ног в холодный песок.

Все внутри горело огнем, требуя поступков, действия — он выбрал самое безобидное из возможных — пережидал.

То, что временно сгладило шок и притупило понимание — очарование ее присутствия рядом и первого в его жизни… их жизни поцелуя, ушло еще там.

Реальность осознания наступала слишком быстро. И уже провожая Таис, он вдруг понял ее совратителя. Не оправдал, но по-мужски понял — устоять было практически невозможно.

Они проходили мимо и… нечаянно упав на Большую оранжерею, его взгляд прикипел в двери, которая — он знал, всегда оставалась открытой. И только могучим усилием воли он не замедлил шаг и не подхватил Таис на руки…

Спрашивать имя того, кто не справился с собой — не захотел или не смог, не имело смысла. Понимал уже, что она не скажет. Да и все усилия сейчас нужно было направить на другое. Требовалось понять, что делать дальше.

Вытерев ладонью лицо от, казалось, закипавшей на нем воды, он опять запрокинул его, соображая…

Безусловно, это отец — и услал его, и поторопил венчание. Предъявлять по этому поводу совершенно бессмысленно — все уже сказано и услышано. Император редко менял свои решения, да и менять что-либо в этом случае было уже поздно.

Сейчас Великий князь люто завидовал кавказцам, их дикому обычаю с похищением полюбившейся женщины. Наплевав при этом на весь мир… пускай потом хоть конец света! Пускай дальше вражда, пускай режут друг друга их роды и тейпы, льется кровь невинных — и к чертям все! Лишь бы с ней, лишь бы она — или она, или никто!

Жаль, что он воспитан иначе.

Задыхался сейчас… не хватало воздуха, свободы не хватало! Свободы решать за себя, любить, жить, как хочет…

Чуть снижало накал ситуации отсутствие ревности. Помнил, как люто ревновал ее к Сергею Загорянскому, но сейчас этого не было — верил, что все так, как сказала Таис. Там просто хороший человек… которого он, не задумываясь, вызвал бы. Иного выхода просто не видел, но и этот уже невозможен — тот просто помог.

Смириться? А чем жить тогда — в душащих рамках, в серости эмоций… все-таки постепенно остывал он внутри, чувствуя озноб. Струйки воды ползли по ложбинке позвоночника, стекая в подштанники — впрочем, тоже давно уже мокрые. Оглянувшись на понуро свесившего голову коня, Костя крепко погладил его по шее, шепнув в дернувшееся ухо:

— Прости, братец…

Уже дома, переодевшись в сухое и влив в себя по настоянию Прохора чарку водки, Костя упал на постель. Постарался отрешиться от горечи и отчаяния, вспоминая хорошее: поцелуи и ее всю — искреннюю, открытую, честную во всем и всегда. Перепуганную и потерянную в темном парке, так нуждающуюся в защите — в нем.

И она ведь тоже… Но зная Таис… он улыбнулся темноте. Зная ее, не стоило ожидать ответных признаний. А ему и не нужно — и так все понял и почувствовал. Она обещала верность, а значит время еще есть… какое-то время для поиска лучшего из решений. Но не слишком долго — долго не выдержать.

Потихоньку он проваливался в сон, где скрипели садовые качели и звучал женский смех. Мышцы рук и ног ощутимо напрягались во сне, раскачивая их двоих. Взлетев до небес, они с хохотом падали вниз и взлетали опять…

— Кост и, — растерянно протянула Ольга, увидев его: — Ты здоров?

— Оли́… — усмехнулся брат, — а ты помнишь, откуда взялись эти прозвища? Кости́, Оли́, Никса, Мэри, Адини… Низи?

— У нас родовые имена… слишком часто повторяющиеся? Хотелось свободы от них, хотелось нового! — подхватила сестра.

— Ты счастлива сейчас, свободна… Оленька? — ласково провел брат рукой по гладко убранным волосам и нежной щеке, отмечая, как меняется выражение лица Ольги на решительное, почти непримиримое.

— Не отвечай. С тобой сделали то же самое. Я помню, как светилась ты подле Саши… прости, если делаю больно. А что мне делать, скажи? Ты самая разумная из нас, тебе я поверю.

— Тогда уйди сейчас и не приходи сегодня, Костя. Не хочу, чтобы и тебе было больно. Потерпи этот день, дальше станет легче.

— Всего день? — задумался мужчина.

Не помнил, что делал весь этот день. Пытался читать, терзал виолончель, скакал опять — вдоль дороги, ведущей на Петербург. Мимо прекрасных особняков, утопающих в садах и дворцов. Построенных в соответствии с «каменною изрядно архитектурой» — как и велел великий Петр.

Дорога тянулась вдоль моря ️и не уступала по красоте дороге от Парижа к королевской резиденции в Версале.

Но Костя мало что видел помимо стелющейся под копыта грунтовой дороги и вороной гривы. Возвращался медленным аллюром, понимая, что Ольга права — нельзя ему сейчас туда. Ради Таис нельзя.

И не сдержался, не устоял… сорвался одеваться, с ужасом понимая, что вечер мог быть уже окончен, что не успеет.

Но он успел. Встал в дверях залы и среди немногих присутствующих — человек двадцати всего, сразу выхватил взглядом белоснежное платье и всю ее — совершенно удивительную в новом образе. Образе невесты.

Решительно шагнул внутрь, извинившись за опоздание перед хозяйкой вечера. Ольга смотрела встревоженно, но Костя улыбнулся ей и подошел поздравить Фредерика Августа и Таис. Первому крепко пожал руку, прямо взглянув в глаза. Таис же…

— Не было времени найти достойный подарок, Таисия Алексеевна, однако же…

— Ничего страшного, я и не ждала… — пробормотала та, глядя опасливо и настороженно.

— И напрасно… вот — держите на память, — отстегнул он от пояса военно-морской кортик.

— Константин Николаевич… самое дорогое? Символ офицерской чести и верности долгу? — среди полной тишины позволил себе высказаться муж Марии.

— Самое дорогое для офицера сама честь, Максимилиан, тебе ли не знать, — улыбнулся ему Константин, — продолжайте, господа. Вероятно, я чему-то помешал?

— Пожалуй, уже и ничему — nehrr prinz und prinzessin, в честь которых прием, покидают нас. Отъезжают уже ранним утром, — отстраненно заметил Карл.

Костя отчаянно улыбнулся, обернувшись к Ольге — что ж не сказала?

— Тогда и я откланяюсь, — поцеловав сестре руку, четким шагом направился он на выход — к отцу, к чертям, в задницу морскому царю!

Сили закончились, запал иссяк, воля противостоять испытанию — тоже. Все сразу теряло смысл с ее отъездом. Нужно было найти какую-нибудь нору, забиться в нее и переждать там. Слишком внезапно все для него оказалось, слишком… непереносимо.

Уже в дверях услышал и резко остановился:

— Разрешите мне… напоследок. На прощание, — раздался решительный девичий голос, — это будет романс. И пускай — акапельно. Посвящается героям двенадцатого года. Тем, кто сложил головы на поле битвы и тем, кому еще предстоит это в будущем, — глубоко вдохнула она и вступила чуть подрагивающим от волнения голосом:

— Вы, чьи широкие шинели напоминали паруса,

Чьи шпоры весело звенели и голоса… и голоса…

И чьи глаза, как бриллианты на сердце выжигали след

Очаровательные франты… очаровательные франты минувших лет…

На залу упала тишина. Она и только голос — голос Таис, который окреп и стал увереннее:

— Одним ожесточеньем воли вы брали сердце и скалу.

Царя на каждом бранном поле и на балу… и на балу… — упрямо мотнув головой, продолжала она.

В ее исполнении музыкальный слух Константина не находил единого дыхания и непрерывности течения музыкальной мысли. Но короткие, интонационно выразительные мелодические обороты как будто «парили» в воздушной атмосфере громко звучащих пауз.

Что, впрочем, тоже сейчас казалось неважным — он жадно глотал смысл:

— Вам все вершины были малы и мягок самый черствый хлеб. О, молодые генералы… своих судеб.

Нечаянно… а как иначе? Прижав к груди офицерский кортик и прикрыв глаза, Таис пела для него:

— О, как — мне кажется — могли вы рукою, полною перстней

И кудри дев ласкать, и гривы… своих коней?..

В одной невероятной скачке вы прожили свой краткий век

И ваши кудри, ваши бачки… и ваши кудри, ваши бачки… засыпал снег… — совсем слилось с тишиной залы угасающее адажио ее голоса.

Константин тихо прикрыл за собой дверь. Прислонившись к ней спиной, постоял немного, с трудом справляясь с собой…

В кабинет к отцу вошел без стука.

— Теперь ты доволен?

— Нет, — поднялся тот навстречу, — я останусь доволен, если по осени ты посетишь Альтенбург.

— Я сделаю это, — чуть подумав, скрипнул зубами Константин: — Но и у меня есть условие — мне нужен Севастополь.

КОНЕЦ ПЕРВОЙ КНИГИ