Фрейлина

Глава 23

Спрятаться бы, залечь где-нибудь… отключиться на время, а то голова лопнет.

Но в доме Ирма и капустные щи — нельзя. И никуда нельзя — я не одета. Взгляд упал на густые заросли сирени у крайнего домика… я медленно шла туда, как зомби — забиться в них, как смертельно раненая собака и окончательно сдохнуть.

— Барышня! Да стойте же, барышня! Беда…

Я обернулась.

— Илья Ильич… немного не до вас. Простите сердечно… присяду я, посижу немного, — у стены за углом очень кстати обнаружилась узкая лавочка — ноги плохо держали. Я шагнула к ней и села. Растерянно оглянулась, узнавая и не узнавая место с этой стороны.

— Опять вы словно бы не в себе, Таисия Алексеевна. Заговариваетесь. Потому не отступлюсь, простите уж и вы меня. Да только снова вытаскивать вас из воды нету никакого моего желания. Не зря видать приглядывал…

— Спасибо. То есть… это вы меня вытащили? — доходило, как сквозь вату.

— Да вот как сейчас, так и тогда вы шли — будто неживая. Решил следом пойти и вышло, что не зря. Думал было — не поспел, да обошлось.

— И поблагодарить тебя нечем, — горько констатировала я, — ни копеечки на руках.

— Матушка ваша… вот же он, — сунув руку в карман, вытащил он золотой и попробовал его на зуб: — Каков, а? Вот и улыбнулись… вот и ладно. Все ладно будет, барышня. А нужна копеечка, так вот она — держите, — совал он мне в ладонь монету.

— Бог с тобой, спрячь, Илья Ильич — твое это, — уже выходила я, кажется, из ступора, — просьба у меня — принеси щи сюда, будь добр. Там Ирма уже притащила обед. А у меня сил нет… только сам, слышишь? Не она, а ты принеси.

Стараясь не дышать, я выплеснула суп в траву и вернулась на лавочку. Илья стоял рядом, чего-то ждал.

— А… — вспомнила я. Пришла вдруг мысль в голову, а с ней и несмелая надежда: — Сможешь сам найти Петра Пантелеймоновича? Помощник доктора Мандта, может знаешь его? Свекольников.

— Разберусь, — пообещал солдат.

— Разберись. Только чтобы не знал никто и не слышал. Попроси его подойти. Быстро, как только сможет. Сильно нужно — вопрос жизни и смерти… жизни и смерти, Илья Ильич.

Глядя, как тот уходит, я потихоньку остывала и злилась — на себя. Ну может же быть элементарное отравление! Или клубники переела. Или съела антисанитарию какую-нибудь вчера на острове.

Ну, а если все-таки… есть тут понятие врачебной тайны? Хотя какой там! Даже наши медики в каких-то случаях обязаны докладывать в органы…

Ирме я объяснила, что переела клубники — муторно и живот крутит. Уведомила, что послала за врачом. И почти сразу уснула, завернувшись в кокон из одеяла. Пока нет ясности, казнить себя мыслями не имело смысла. И я устала.

Доктор пришел ближе к вечеру.

Отослав горничную к Ильичу — отдать тому повязку, я сбивчивым шепотом попросила привычно уже пламенеющего Свекольникова проверить мочу на предмет беременности. Краснея не меньше него, между прочим.

— Так… стало быть, у вас случилось… — мялся мужчина.

— Естествование? Да кабы ж знать, доктор, что это такое. Может и случилось. А только мутит и сильно.

Вытащив из-под кровати горшок, я подсунула его ближе к бедному Свекольникову. Сама отвернулась — стыдно было почти до обморока! Мне он нравился. А когда человек нравится, важно и мнение его о тебе, и отношение.

Врач не мужчина, а существо профессионально бесполое — привычно успокаивала я себя. Вся надежда на то, что еще и милосердное.

— Простите, но… естественная жидкость должна быть еще теплой, — продолжалась пытка стыдом.

В общем… в конце концов… разок выплеснуть в окно — и не трагедия. Присесть и пожурчать за спиной у чужого мужика — тоже, как оказалось.

— Мне жаль. Но, видите? — совал он мне под нос горшок и тихо шептал: — шипения не произошло, а значит… с прискорбием вынужден сообщить, Таисия Алексеевна, что вы в тягости.

— Золотой с меня, доктор, — отчаянно выдохнула я, — только дайте мне время решить вопрос, — умоляла, прислушиваясь к шагам, стукам и шебуршению в соседней комнате. Мне везло — Ирма чем-то занята.

— Благодарности мне никак не нужно, это я у вас премного в долгу — государыня трижды уже вызывала по надобности и вашей рекомендации, — печально смотрел на меня Петр Пантелеймонович, — да я бы и так смолчал, но вы ведь что-нибудь сделаете с собой, как и принято в таких случаях. Или топиться кинетесь, или кочергу внутрь себя сунете, или яду примете. А мне потом и перед Богом, и перед государыней нести ответственность.

— Я не вопрос тягости решать стану, а замужества, доктор. О чем вы? Пару дней всего, а там и говорить никому не придется!

Проводив врача, давшего горничной какие-то рекомендации по моему «лечению», я опять забралась в кровать. Завернулась в одеяло, отвернулась к стене и замерла.

А вот теперь пора думать.

Я и соображала.

Абортировать себя народными способами — безумие. Срок неясен, но, скорее всего, маленький. Топилась Тая с горя от предательства или уже поняв, что не сберегла девичью честь, теперь не так важно. Признаки беременности проявились позже, о ней она, скорее всего, так и не узнала.

Разгребать досталось мне.

И узнать об этом позоре не должен никто — особенно Константин с Загорянским. Просто не потяну, сердце не выдержит! Это конец всему. Доверию к моим словам в первую очередь.

Дальше — Веснин. Как вариант. И соврать ему не получится — врач все-таки. Да и на будущее… значит, нужно все по чести.

Дубельт. Отец он, понятное дело. Но в ту сторону я даже не дернусь — не то время, чтобы ловить мужика на живот. Да и всё мне уже им сказано.

Вариант уехать рожать к маменьке не рассматривается. Лучше пропаду без вести, чем их с Мишей опозорю. Своей беременностью репутацию семьи и фамилию Шонуровых я просто уничтожу.

Топиться тоже не вариант — просто не хочу.

Значит, Веснин. По моим прикидкам, появится он скоро, а день-два роли уже не играют. Сейчас главное — не спалиться перед Ирмой, она мне времени точно не даст. Слишком идеальна, слишком профессионал, чтобы командировать ее не пойми к кому. Надзиратель под прикрытием — однозначно.

В окно заглянули сумерки. Из Нижнего доносились отдельные голоса, смех и общий шум праздника.

Свадебные торжества будут продолжаться больше недели. 10 июля, кажется… в честь новобрачных даст в Питере бал петербургское дворянство. Там будет вся Семья, все высшие царские сановники, представители всех аккредитованных в России государств.

На следующий день именины Ольги. Для августейших особ — «тезоименитство».

Отмечать будут в Санкт-Петербурге на Крестовском и Елагине островах. Царская семья будет кататься в открытых экипажах при сопровождении конных кавалергардов. Молодожены — бросать в толпу серебряные монеты. А наступит темнота… и многодневный праздник закончится грандиозным салютом.

Для меня все закончилось вот так. Даже если Веснин в помощи не откажет, нормальной семьи с ним уже не будет. Без уважения нормальных отношений не построить, это будет уже что-то другое и далеко не…

Осуждать Таю не имело смысла. Повторилась история княжны Туркестановой и будет повторяться еще не раз, пока не станут наказывать истинно виновных. Но это сильно вряд ли.

Утром Ирма спешно собирала меня, одевая в повседневное фрейлинское платье. Плела косу и цепляла шифр — вызвали к императрице. Чего, собственно, я и ждала.

Со вчерашнего дня Александрия не стала менее прекрасной. Все, что я так любила, оставалось на своих местах. Но как же состояние души человека меняет его восприятие мира! Я почти ничего не видела и не слышала, уговаривая себя успокоиться и тренируя нервы.

Александра Федоровна сидела в креслах на террасе, в шелковом платье цвета сливы, с отделкой белым кружевом. Мерно играл в руке веер, рядом сидели статс-дамы и стояли девы в красном бархате. А еще — высокий интересный мужчина лет сорока с интеллигентным лицом.

В светлых брюках, темном сюртуке по колено и кипенно белой рубашке с синим галстуком-бантом. В аккуратной бородке и усах — такие носили в начале прошлого века и как раз русская интеллигенция.

Выслушав мое приветствие, царица по-доброму улыбнулась, кивнула и представила мне Веснина Андрея Сергеевича. Я вежливо присела под его взглядом. Впору было менять влажные перчатки, нижнюю сорочку тоже.

— Андрей Сергеевич, можете побеседовать с фрейлиной Шонуровой. Возможно и у тебя, Таисия, есть вопросы к доктору Веснину. В Коттедже я пробуду до полудня. Всё. Идите с Богом!

Веснин спустился с террасы и подошел ко мне. Слегка поклонился и предложил локоть, внимательно изучая мое лицо.

— Благодарю вас, — приняла я его руку.

Мы молча прошли до поворота. Там нас шагом обогнали два всадника на вороных конях и в форме кавалергарлов. За ними так же неспеша проехали мужчина и стройная дама в амазонке, шляпке-котелке и в дамском седле — это было красиво… Веснин хотел свернуть следом за ними и провести меня вниз, к заливу, но я встала столбиком — только не мимо Адмиральского домика. Сейчас не то, что… вообще ничьих глаз не хотелось. И так с нервами перебор.

— Вы что-то хотите сказать? — поинтересовался мужчина.

— Я… да — хотела бы пройти к Каскаду.

— Тогда ведите, — легко согласился он, — я не был здесь ни разу.

И какой же прекрасный повод организовать человеку экскурсию! Завязать непринужденный разговор. Но нервы не выдерживали, и я брякнула, прямо глядя ему в лицо:

— Уважаемый Андрей Сергеевич, я не могу выйти за вас замуж.

Я готовила эту фразу. Одно дело — я в роли просителя и всю жизнь потом виновата и должна. И другое — он, сам предложивший помощь. Разные вещи на выходе.

Теперь он должен был спросить — «почему?»

Но неожиданно Веснин смущенно заулыбался, сразу резко помолодев… схватил мою руку и чмокнул со словами:

— Благодарю, Таисия Алексеевна! Я не знал, посмею ли изъясниться с вами подобным же образом, но вы помогли мне. Объявим это, как наше общее решение.

— А-а-а… — хренела я — приличным словом просто не передать… — я… знаю свои, а что у вас за причины отказываться от брака? Они должны быть серьезными, иначе государыня… не поймет.

— Да, да — безусловно, — порозовел вдруг мужчина почти, как Свекольников, — дело в том, что с недавних пор я безумно влюблен в вашу матушку. Симпатия, существовавшая ранее, не идет ни в какое сравнение с тем, что я чувствую после того, как гостил у вас. Вы юны и прекрасны, Таисия Алексеевна. И, уверен — трудностей в том, чтобы составить себе хорошую партию, не увидите. Вы прекрасны… так сильно похожи на Елизавету Якобовну! — еще раз целовал он мне руку, глядя с восхищением.

А дальше я потерянно выслушала возвышенную оду небесной красоте маменьки и панегирик ее способностям к управлению настолько сложным организмом, как имение. В шоке я шла куда-то, слушала восторженно-хвалебные гимны…

И понимала, что это — всё. Это — конец.

Но силы уточнить все же нашла:

— А то, что матушка смогла подарить папа́только меня, вас не смущает? Возможно, вы желаете иметь наследника и ваше разочарование убьет маменьку, если этого так и не случится.

— О чем вы, Таисия… можно я буду называть вас так — по имени? У меня уже есть дочь, у вас брат — замечательный молодой человек, прекрасно воспитанный. Этого и довольно! За счастье быть рядом с этой женщиной я готов платить и не такую цену. Но есть одна сложность… — нахмурился он.

— Маменька не видит в вас мужчину, а только моего жениха? — догадалась я.

— И это порядком расстроило меня, — вздохнул Веснин, — но сейчас, когда вы отказали мне…

— Э-э-э… нет! — вскинулась я, — вы уж сами как-нибудь. Такого мне государыня не простит.

— Как скажете. Просто не так выразился. Я готов взять все на себя. Александра Федоровна разумнейшая и добрейшая из женщин, она должна понять меня.

— И еще одно — мне будет жаль вас… Но маменька любила папа́и, возможно, настроена хранить ему верность до смерти, — я должна была это сказать.

— Или я не нравлюсь ей, как мужчина, — мрачно смотрел на меня Веснин.

— Это вряд ли, — не смогла я врать. Да и зачем уже?

— В письме она отзывалась о вас, как о приятном и обходительной человеке, хорошем также и с виду.

— Вы возрождаете меня к жизни, — сразу ожил мужчина, — в таком случае… дабы вас миновал малейший гнев императрицы, я возьмусь известить ее о нашем общем решении сам. И заодно попрошу благословения ухаживать за Елизаветой Якобовной. Земский доктор нужен и в тех краях, а уж с хирургическим опытом…

А я вот сомневалась и очень сильно. Особенно в том, что Александра одобрит его уход из больницы, находящейся под ее попечительством. А уж то, что я продолжу мозолить глаза ее сыну!

Вряд ли и маменька будет рада такому повороту. И я ему не рада, но что делать? Карма блин — думалось тоскливо. За мой поганый характер. Но что-нибудь я все равно придумаю, обязательно, вот только перезагружусь с нуля.

Узнав на всякий случай название больницы в Питере, я отпустила его. Когда царица все это услышит, лучше бы мне быть как можно дальше. Так далеко, чтоб не смогли найти, если вдруг пошлет за мной. Пусть перебесится. Наверное, и я бы бесилась — так хорошо шло все…

Тоскливо оглянувшись на бодро удаляющегося в сторону Коттеджа Веснина, я перекрестила его спину — пусть громы и молнии царского гнева не сильно покалечат его. А что они будут, я даже не сомневалась.

Положив руку на живот, спросила в голос:

— Ну, а мы что будем делать?

И замерла. Первый раз я подумала об этом ребенке не как о личной беде, а именно, как о ребенке. Как о чем-то уже решенном.

А что такого, собственно?..

Генетика у Дубельта — дай Бог всякому. И тут даже неважно — девочка это будет или мальчик… зависла я вдруг завороженно. Девочка или мальчик. С ума сойти… у меня будет девочка или мальчик.

Не радость — медленное осознание.

Присев на скамейку, я тормозила, пытаясь понять, что творится в моей голове. Просыпается материнский инстинкт? Осторожненько так крадется, будто по скрипящему полу на цыпочках…

— Таис! — услышала вдруг и оглянулась — прогуливаясь, ко мне приближалась знакомая уже компания.

Я быстро обежала взглядом всю толпу — человек двадцать. Много мужчин в форме, кавалергарды в том числе, но есть и в штатском. Оживленные довольные лица. Заняты разговором и друг другом. Почти все дамы в светлом, но Мария Николаевна в эпатажном алом просто бесподобна — затмевает всех. И еще одна дама выделялась цветом платья — темно-сиреневого… может траур? Но все наряды летящие, легкие, пышные! И только фрейлины в привычных душных бархатах… я ответно улыбнулась Аннет Виельгорской.

Константина видно не было, да оно и к лучшему — усугублять неприятности не хотелось.

Здесь были немцы, так что я и здоровалась, и отвечала на немецком — так уже было принято при них. И уточнила на всякий пожарный:

— Константина Николаевича подхватите у Домика?

Если так, то просто незаметно отстану. Что-то я уже побаивалась и его внимания, и реакции на него добрейшей Александры Федоровны.

— О, нет. К сожалению, у Кости́внезапно случилась служба — «Паллада» идет в море. Но к городскому балу он должен быть — папа́обещал мне, — улыбалась Ольга, — составь нам компанию на прогулке, Таис.

— С радостью. Благодарю вас! — пыталась и я улыбаться так же непринужденно.

— Позвольте предложить вам руку, — прозвучало рядом.

— Благодарю вас… принц, — приняла я локоть. Сын герцога — в Германии принц. Во Франции — виконт… как-то демократичнее, что ли?

Шли мы неспеша. Меня не втягивали в разговор, было время успокоиться. Я и старалась. Во всяком случае, представлять в красках, что там делают сейчас с бедным Весниным, перестала. Это его решение и взвешенное, надеюсь. Если мужик, то отстоит его, а если, как Дубельт… то и не жаль.

Я смотрела на счастливую пока еще Ольгу и грустно улыбалась сама — вот с кого брать пример. Уже в возрасте правда, но она писала… Дай бог памяти… «Как хорошие, так и плохие дни нашей жизни формируют наш характер. Не стать озлобленным, чтить тех, которых мы не можем любить, на зло отвечать добром и сохранить в себе чувство независимости, спокойствия и благосклонности… это то, что я всегда старалась исполнить».

И есть же еще она… я совсем забыла об Ольге! Но это крайний случай, совсем крайний.

— Вы видимо грустны сегодня, — совершенно верно заметил Фредерик Август, — а я много размышлял о ваших словах об утешении. По дороге сюда мы зашли в храм… Капеллу. Я зажег там свечу для матушки. Ушла она не так давно и последнее время часто вспоминается.

— Умирает всё — цветы, люди и даже звезды. Если смерть происходит в свое… правильное время — в старости, то в ней есть глубокий смысл обновления, — осторожно подбирала я слова утешения: — А обновление есть возрождение, вы согласны? Или я слишком умничаю?

— Нет… пожалуй — нет, — удивился он, — мысли ваши вполне разумны. Мир стар и устроен очень логично (я не имею в виду любое общество). Если что-то в этом мире упорядоченно и давно уже является частью общего, значит оно единственно верно.

— Поэтому у нас и говорят «все там будем». И в этой фразе нет страха или смирения, — кивнула я.

— Но есть надежда, — подхватил он с готовностью, — та, о которой мы говорили в прошлый раз.

— Надежда на встречу в мире даже лучшем, чем этот. Народная мудрость тоже стара и не может быть неправой.

— Я надеюсь…

— Правильнее будет — верю.

Подобного плана разговоры — о смысле жизни и смерти, бытия в целом, скорее присущи были атмосфере салонов и дамам. Хорошая такая возможность выглядеть умнее, чем ты есть. Понятно — старательно перед этим подготовившись — нахватавшись цитат, а может и порепетировав перед зеркалом с нужным выражением лица.

Но тут явно же черная полоса у мужика. Так что я сразу и простила ему. Может, это смерть матери… да мало ли!

За слова о том, что счастливы люди одинаково, а несчастья разнообразны (если перефразировать Толстого), я всегда была руками и ногами. Но с этим человеком мы сейчас звучали почти в унисон, понимая друг друга с полуслова. Странно вообще-то, но могло и быть, наверное. Минимум — наши неприятности примерно равны по шкале интенсивности.

И сейчас тоже… серьезно обдумав мои слова, он задумчиво кивнул.

— Уже и верю, пожалуй. Благодарю вас, — на секунду накрыл он мою ладонь своей. Такая, чисто дружеская тактильность.

Неожиданно… но сейчас рядом с ним мне было спокойно. Чуточку грустное такое, но надежное и уверенное спокойствие. Он единственный здесь сразу воспринимал меня, как взрослого серьезного человека. Говорил на равных и даже… похоже, что искал помощи?

Так доверяются случайным попутчикам и вроде оно даже психологически оправдано.

Я повернула голову и внимательно посмотрела на мужчину. И даже дурацкие букли, накрученные на висках, с мысли меня не сбили.

— Хотите сказать?.. У вас есть вопросы, Таис?

У меня были вопросы. У меня были… появились мысли…