Фрейлина

Глава 18

Я просидела практически весь бал и что я, что Анна все еще были, как две розы. Те, которые «как хороши, как све́жи были».

А разгоряченные танцами гости все чаще шастали к выходу из зала и обратно. В зале становилось душно. Вспотевшие дамы быстро теряли первоначальный лоск и много пили — на столиках были расставлены хрустальные емкости то ли с компотом, то ли с безалкогольным мохито с плавающими в них кусками льда. Утолив жажду, посещали дамскую комнату, а это означало мятое платье.

Затейливые прически, уложенные на сахарной воде, а то и пиве, не выдерживали тряски и прыгания в мазурке и кадрили. Терялись шпильки, аграфы, заколки и даже отдельные накладные пряди. Могло быть, что и подвязки. Между танцами слуги убирали с пола утерянные вещи и уносили их. Скорее всего, в известное всем определенное место.

И это был еще не самый разнузданный бал — когда в галопе носятся по анфиладам и стоит адский топот. Это был тот самый Большой — чопорный и сдержанный. Маменька Елизавета Якобовна при подробном инструктаже в том числе не советовала пить во время танцев «ледяную» воду и выскакивать взопревшей на ветер (сквозняки, надо полагать). Разумные советы, как я теперь понимала.

Наблюдать было интересно.

Первый флер романтичной утонченности окружения быстро уходил. В принципе, это нормально — здесь отдыхали живые люди, а им хотелось веселья и движения. Опять же, мужчины употребляли горячительные напитки и были, конечно, не в хлам, но навеселе, что диктовало новый формат общения — с раздвинутыми границами дозволенного. Но все в рамках приличий, как иначе?

Несколько раз нам с Анной все-таки пришлось отказать кавалерам в танце. Несмотря на отсутствие на виду бальных книжек, к нам с ней подходили.

— Разрешите ангажировать вас на следующий танец…

Дальше следовал предельно убедительный и вежливый, с ноткой сожаления отказ с глазами в пол, приседание… его я отрабатывала уже на автомате, на уже тренированных этим упражнением ногах. В том числе на мазурку меня пытался пригласить смутно знакомый кавказец в роскошной чохе — я вспомнила, как он кланялся нам с маменькой в парке. Отказ он принял с видом завоевателя, который ни фига не признает поражения и отступает временно. Но все же гордо удалился, окинув всю меня горячим орлиным взором.

— Надо же — насколько всепоглощающая уверенность в себе… просто charmant, — бормотала я.

— Имеете успех, — признала Окулова для нас с Анной, — но вас я оставляю с легким сердцем, — удалилась она в сторону молодоженов.

— Благодарим за доверие, — прошептала ей в спину Анна. В своем страхе перед мужчинами она не симулировала — сжималась всякий раз и жалась ко мне.

А я…

Приходилось признать, что было в происходящем свое очарование — в заинтересованных и ищущих мужских взглядах, буквально витающем в воздухе флере легкого флирта и будто намека на что-то само собой разумеющееся в будущем — более тесное общение полов? А пока только легкий романти́к… но такой многозначительный.

Раньше я всегда заранее пряталась в свой ироничный холодный панцирь — чтобы не обидели, чтобы не разочароваться в который раз. Здесь тоже похоже не готова была ни рисковать, ни проверять, хотя в этом образе уже не чувствовала себя непривлекательной и бесполой.

Дабы не искушать больше мужеский пол своим парадным видом, мы с Анной отошли к ломберным столикам, где интересно проводило время старшее поколение.

Стоя за спинами трех возрастных дам, с их разрешения мы с Анной мотали на ус правила игры и нечаянно слушали разговоры.

— Ах-ах… опять кто-то упал. Вам слу́чаем не видать? А жаль. Во что желаете — «воля», «поляк», «sanprander»?

— Нынче не те времена… раньше бал непременно a commencé par une polonaise. Ну — du menuet. А нынче нет порядка — то так, то эдак… Вальс вам? Ну вот и получите… хорошо — не калечатся… Игра!

— Но мы не сговорились о минимальном куше, какая игра⁈

— А вот так — по стольку и хватит.

— Постойте-постойте… так «воля» или «поляк»?

— Анастаси-ия Вольдемаровна… играйте уже во что желаете.

— Нынче не те времена… раньше приглашали только хороших танцоров из офицерства, а сейчас — хороших службистов в поощрение за службу. Так и дамы на балы ходить не станут — что ж зря калечиться-то?

— Прикуп мне, прикуп, голубушка! Шпильки они собирают… в наше время кружева по полу ошметками. Дух забивало. Подол обрывали. Вот как танцевали! А нынче уж никак с этим — щиколотки все на виду… да жмут их в вальсе кавалеры, жмут к себе… Стыдоба какая.

— И перчатки по три раза на дню меняли — вдрызг сырые были. Demander pardon… Взятка!

— Ах, я рискую! Такое сердцебиение, такое сердцебиение…

— Если вы еще способны произнести это, Анастасия Вольдемаровна, то и ничего с вами страшного. Прикуп…

Я отвлеклась на это забавное представление, получая просто колоссальное удовольствие. Улыбалась. Потихоньку сглаживалось нехорошее впечатление от разговора с Дубельтом.

По факту, он тактично послал Таю… Было это оскорблением или только поводом для женской обиды, я не знала, потому что не пережила, не прочувствовала сама. Ясно было одно — он вежливо убил в ней самое первое и важное для любой женщины — теплое, светлое, восторженное…

Во многом дала мне понять это атмосфера бала — на тонких нюансах, ощущениях, витающем в воздухе предчувствии… или ожидании чего-то прекрасного. Тонкого, хрупкого, пока еще неуловимого. Но такого желанного!

Но все уже случилось. В спокойной обстановке я обязательно обдумаю каждое его и свое слово, как и собиралась, но это потом… потом. Бог с ним! Свободен, как и хотел.

А сейчас улыбка не сходила с губ. Представительные дамы за ломберным столиком совсем уж старухами не были, но повадки… Мы представились им, перезнакомились. Из их разговоров я узнала много интересного, а потому и речи уже не шло о том, чтобы принять приглашение Загорянского. Раз уж в вальсе дам периодически роняют — на каждом балу и бывает не по разу.

И вот последний танец этого бала — вначале зазвучало соло арфы, к ней присоединились флейты, а дальше и струнные — нежные скрипки, бархатная виолончель, солидный контрабас… Не увидев рядом Загорянского, я легонько выдохнула и непозволительно расслабилась, поглядывая в окна. Легкие сумерки белой ночи уже позволяли зажечь иллюминацию и в Верхнем потихоньку вспыхивали огоньки — пока еще неяркие, но разноцветные и многочисленные.

Бал заканчивался. Дальше планировался легкий ужин для желающих и чинные гуляния.

— Окажите мне честь, Таисия Алексеевна, — раздалось сбоку, заставив оцепенеть.

Развернувшись, как манекен и с таким же, наверное, лицом, я смотрела на Константина. Пожилые дамы встали из-за столика и присели в поклоне. И сразу же опустились обратно, когда высочество вежливо кивнул им. Метрах в десяти от нас замер в движении Загорянский, виновато улыбаясь и разводя руками — не успел.

— Зачем это уже… сейчас? — еле выдавила я из себя.

— Наблюдал за вами. В последнем танце вы ничем не рискуете, приглашений больше не будет. Вы не можете отказать мне. Прошу вас, — протянул он мне руку в перчатке. Чистой, белоснежной… тоже менял, наверное.

— Здесь же, кажется, падали, — слезливо прошептала я, принимая ее.

— Сутолоки больше не будет. Те, кто плохо вальсирует, в усталости уже не рискнут выйти на паркет. Подайте фрейлине трен, — скомандовал он кому-то.

Я оглянулась — молодой мужчина в ливрее поднял шлейф и безупречно сложив его, перекинул через левую мою руку, дав ухватить край пальцами. Везде он за ним ходит, что ли?

Господи… Господи, помоги… у меня скрипели зубы, пока мы шли «на паркет».

Встав ко мне лицом, Константин основательно уместил правую руку на моей талии, заглянул в глаза и ободряюще улыбнулся:

— Понимаю — это дебют, и вы волнуетесь. Но справитесь, я верю в вас, Таис. Доверьтесь и вы мне. Смотрите только на меня… в лицо.

Салага! Мне четвертый десяток, учить он меня будет… я и сама в себя верю. Немного успокоили его слова про дебют и о том, что не все хорошо вальсируют. Значит и мне будет простительно.

Слегка склонив голову набок, я легко опустила руку в перчатке на золотой эполет… Подберут и его с пола, если что… эта мысль заставила улыбнуться и кивнуть — поехали!

Шагнув вперед, Константин повел меня в танце по широкому кругу, медленно набирая скорость. Я смотрела ему в глаза — это был хороший совет. Глядя по сторонам, обязательно сбилась бы. Думая о том, как шагнуть, запуталась бы, как та сороконожка. А так… я доверилась кавалеру, своему скромному опыту и тому, что помнило тело Таи. Есть такое понятие, как «машинально» или «на автомате». Двигательный навык, как говорится, не пропьешь — он или наработан, или нет его. А еще Константин отвлекал меня разговором:

— Я много думал о нашей беседе, почти постоянно.

— И к чему пришли в итоге? — насторожилась я.

— Со многим я бы поспорил.

— Да спорьте на здоровье, только разумно аргументируйте.

— Но… кое-что все же имеет смысл.

— Все там имеет смысл, — становилось мне обидно.

— Вы прелестны, Таис, в своей уверенности, — снисходительно улыбался высочество.

— А вы с Загорянским говорите на одном языке. Получается — прелестна я во всем, что ни возьми.

— Мне далеко в этом до Сергея, во флирте я не так силён, — серьезно признался Константин, кружа меня по залу.

— Не расстраивайтесь так — у вас получается, Константин Николаевич.

— Однообразный и безумный… как вихорь жизни молодой… кружится вальса вихорь шумный… чета мелькает за четой.

— Классика, — согласилась я, за Пушкина прощая ему сомнения в моей правоте.

Юное тело было легким, с Таиным ростом и длиной ноги шаг получался достаточно широким и даже летящим. Никогда еще я не двигалась так свободно, практически не чувствуя своего тела. И даже… кажется, у нас даже получалось достаточно изящно. Облако вуали взлетело в очередном кружении и тут же опустилось, зацепившись за правый эполет высочества и полностью скрыв его руку, обнимающую меня. Мы улыбнулись, глядя друг на друга.

Размытыми пятнами мелькали другие пары. Всё остальное проносилось мимо широкой смазанной полосой. Казалось небрежной пробой художественной кисти на холсте, невнятным росчерком, смешавшим краски. И только мужское лицо надо мной представлялось на этот момент единственно реальным.

И нужным.

И даже не сама мысль, а ощущение от нее… вот что испугало. Сгинь! Это даже не Дубельт…

Потом он провел меня обратно. Мы шли вдоль человеческой стены, народ еще не расходился, бал еще не был объявлен оконченным. И всё это были сплошь голые женские плечи и руки, пена пышных юбок, блеск дорогих украшений. А еще военные мундиры, золотые позументы, эполеты, усеянные бриллиантами орденские планки; знаки отличия, украшенные эмалью и камнями, будто образующие на груди очаги света…

Пиршество для глаз, да и только. Но в зале уже было душновато, попахивало потом и жженым воском.

— Благодарю вас за танец, Таисия Алексеевна, — слегка склонился высочество в поклоне.

— А я вас за то, что поддержали в дебюте, Константин Николаевич.

— Это было только приятно…

Оставив меня, он ушел, а Аня сразу схватила меня за руку.

— Это было не страшно, он крепко держал меня.

— Я знаю, — прошептала она дрогнувшим голосом.

О, Господи! Это же и она танцевала с ним вальс, только в Смольном, на выпуске. Заслужено танцевала. А я сейчас просто так… чем не повод для ревности? И даже не к мужчине, а к самому факту незаслуженного мною «успеха».

— Иллюминация… я приглашаю тебя в парк на прогулку, Анни.

— Нет. Нет… я провела там полночи в день помолвки. Устала. И сейчас тоже. Пойдем спать?

— Аня! Я же не видела еще ничего, — удивилась я, — с какого, извини, я должна спать, когда тут… такое?

— Ты снова говоришь дерзостями, — заметила она.

— Горбатого могила исправит…

— Позвольте помочь вам решить вопрос к обоюдному удовольствию, — чертиком из табакерки возник рядом Загорянский, — проводим Анну Владимировну и будем смотреть иллюминацию. И я тоже ее еще не видел.

Всё. Теперь нужно быть особенно осторожной — она меня возненавидит.

— Анни, ты не передумала?

— Нет. Я принимаю ваше предложение, Сергей Фаддеевич, проводите пожалуйста.

— А я подожду здесь, — поспешила я.

— Пойдемте все вместе, так веселее, — забивал Фаддеевич последний гвоздь.

Заодно заскочив к себе, я посетила горшок, попросила Ирму отстегнуть трен и снять кокошник с фатой. И захватила ту самую кашмирскую шаль — ночью прохладно. Мимоходом поинтересовалась, насколько прилично прогуливаться вдвоем с мужчиной на людях.

И с легким сердцем…

В конце концов мы с ним оказались в Верхнем парке. Зрелище и правда оказалось изумительным — большие деревья все были увешаны стеклянными шкаликами со светящимся содержимым, имитирующими виноградные лозы с гроздьями ягод. Причем светилось оно разными цветами — лоза изумрудными, а гроздья синими и янтарного цвета. Кроме того, весь сад горел множеством искусственно созданных пальмовых деревьев и светящихся колонн, увенчанных корзинами с цветами. И цветы в них переливались разным цветом. Шпалеры из белых огоньков обрамляли дорожки на высоту коленей, поддерживая правильную геометрию парка, и все гуляющие шли будто по указателю…

Толпа текла двумя густыми потоками в разные стороны, норовя разделить нас, и Загорянский предложил мне локоть:

— Прошу. Я буду вас вести, а вы смотрите. И, Таисия Алексеевна… не сочтите за странность, но мне было бы очень приятно, называй вы меня просто по имени.

— Сергей? — судорожно искала я в памяти ограничения и не находила. Сейчас речь не шла о субординации, и мы не переходим на «ты».

— Да, обоюдно… — согласилась я, — пожалуйста и ко мне тогда по имени. По-дружески, — уточнила я.

— А как еще, Таис? — странно хохотнул он, — исключительно по-дружески, мне совершенно нечего вам предложить. Но здесь дело такое… красоты иллюминации бесспорны, но позвольте совместить любование ими и серьезный предметный разговор? К вашим словам об угрозе для Российской империи в районе черноморского бассейна — дело в том…

— А… да. Сергей Фад… Сергей, а вы не знаете за счет чего, собственно, шкалики источают свой свет? — пялилась я на малиновые и васильковые цветы, водруженные на светящуюся белым колонну.

— Полагаю, это эфир? — удивился он.

— А-а-а… дайте минуту, — зависла я. И, как очарованная, двинулась к ближайшим фонарикам.

Там — внутри, должно быть что-то реально материальное. Масло, керосин? В это время Петербург уже освещался газовыми фонарями. Так может газ?.. Но он светит только желтовато-белым… шипит и воняет. И я ведь не попала в параллельную реальность, где практикуется магия. Здесь Российская империя, до мелочей соответствующая историческим данным. Была соответствующей…

Потому что в шкаликах светился воздух.

Эфир… — судорожно вспоминала я вполне доступное и при желании общеизвестное. Всё это есть в интернете. Было дело, и я интересовалась. В физике не соображала, так что… только на научно-популярном уровне.

Всё просто — эфир входил когда-то в таблицу Менделеева, и занимал в ней первое, вернее — нулевое место. Дмитрий Иванович назвал его Ньютонием и подробно разъяснил природу. Записки эти существуют в свободном доступе. И если простыми словами… сущность эфира состоит в том, чтобы передавать энергию на расстоянии.

После смерти Менделеева таблицу исказили: эфир убрали, нулевую группу отменили. И тут как бы…

Есть предположения ученых относительно того, почему убрали эфир: чтобы перекрыть человечеству доступ к бесплатным неисчерпаемым источникам энергии. Начавший изучать эфир Тесла пострадал. Морган сразу прекратил финансирование его опытов и случился поджог лаборатории, как только он узнал, что Тесла вплотную подошел к беспроводной передаче энергии. Нефтяные магнаты Морган, Рокфеллер и не только они… утрата роли нефти в этом мире их не вдохновляла. И наступил XX век. Век НТР, век банковской кабалы, спекуляций и манипуляций мировых масштабов в политике, экономике и науке. Держатели нефтяных компаний поддержали Эйнштейна — его теория относительности, отрицающая эфир, их вполне устраивала.

Да это все и не скрывается, есть в общем доступе, но! Агрессивно подается, как фантастика, бред и безграмотные домыслы. Мировой заговор? Да у вас паранойя! И вот… эфир тупо замалчивают.

А он… а это?..

Я подняла из травы шкалик, поднесла к глазам… закрытый, он заключал в себе светящееся ярким изумрудным светом облачко. Или комочек света. Растерянно оглянулась… купол Гербового корпуса, увенчанного золоченым императорским орлом и верхушки куполов Церковного корпуса светились подобно огням Святого Эльма на верхушках корабельных мачт.

— Сережа… — просипела я, хватая ртом воздух…

*** Все источники, так или иначе связанные с технической стороной иллюминаций, закрыты или полностью, или купюрами в самой интересной части. Единственное объяснение — свечи в масле и стаканчики разноцветного стекла. Ага — 52 000 штук и на колышущихся деревьях.