Фрейлина

Глава 29

У меня всегда была чертовски крепкая психика. Вот просто на удивление. Никогда я не вспыхивала спичкой, не выходила из себя… всегда умела или нейтрально промолчать, или ответить, но всегда адекватно. Это вопрос самоуважения и самоощущения.

Зеркальное общение — это ясно и просто. Отвечаешь тем же — всего-то.

Было просто до тех пор, пока не случился разговор с Ольгой. Кронпринцессой… Ее королевским высочеством. Сестрой по общему монастырю.

После того приема мне нужно было перезагрузиться эмоционально. Понятно же, что охватившая вдруг вселенская усталость не имела никакого отношения к физической форме. Физически я отлично отдохнула за ночь, морально же…

Чтобы совсем не расклеиться, я не стала лежать весь день, хотя и очень хотелось. Попросила Ирму одеться в домашнее, без корсета, платье. С корсетом, кстати, пора было завязывать. Особого неудобства я пока не чувствовала, но дать расправиться ребрам, встать на место внутренним органам следовало еще до того, как начнет расти живот.

Так что… позавтракав и сидя в кресле, который уже раз я просматривала стихи Таи, пачкала черновой лист, тренируя почерк и даже пыталась подобрать рифму в смысл к наброскам, найденным в ее альбоме.

'Лишь удивленье легкое, поклон…

Как-будто поразившись позабытым…'

Но хоть убей, не догоняла — что именно могло следовать за этими строками.

За то время, что прошло до обеда, меня беспокоили раз десять. Доставлялись кем-то записки с приглашением прибыть с визитом… их я откладывала, чтобы потом посоветоваться. Вспомнилась кстати мадам Нессельроде… тут я сразу и поняла с кем советоваться желательнее всего.

Потом подошла средних лет женщина, назвавшаяся помощницей швеи. Вместе с Ирмой они раздели меня до панталон и сняли мерки. Пользуясь случаем, я незаметно и печально ощупала размер титечек, образовавшийся в результате жизненных коллизий — тяжеленькие…

Ни фасон, ни украшение платья со мной не обсуждали, что не особо расстроило, но удивило — как с нуля можно сшить свадебное платье за два дня, да еще и вручную? Хотя на что-то исключительное я и не претендовала.

Да и вообще… свадебный мандраж и переживания обычно связаны отнюдь не с нарядами, а это не мой случай.

Перед самым обедом Ирма внесла плоскую лакированную шкатулку — подарок от жениха.

Вчерашнее сверкание чего-то там… вспоминалось будто в тумане. Но тогда точно была другая шкатулка, поменьше.

В этой я нашла замечательной красоты веер — к пластинам из перламутра были прикреплены страусовые перья, вернее их пушистые кончики. Большие веера войдут в моду потом, позже. Этот же был уже привычно небольшим и необыкновенно нежным. В какой-то экспозиции, очень давно я видела… помнила что-то подобное — понятно же, что изготовлен он такой не один.

Но этот теперь — мой… зависла я, любуясь. Никогда не наблюдала в себе тяги к роскоши. Осторожно разложила игрушку, боясь сломать, обмахнулась… повеяло чем-то свежим и сладким — то ли жасмин, то ли ландыш.

— Каждый день помолвки положено отмечать подарком, — мечтательно заметила Ирма, — хотя бы цветком… розой в росе или свежим марципаном, конфектой, глиняной свистулькой…

— Прекрасный обычай, — млела я от удовольствия и сразу грусти, вспоминая душистую клубнику. Глядя на корзинку на полочке бюро.

— В Пруссии много прекрасных обычаев, связанных с ухаживаниями и влюбленностью, а Вюртемберг совсем рядом… — будто тоже прониклась Ирма лирическим настроением.

А потом последовал очередной стук в окошко, горничная вышла… Меня извещали о приглашении на прогулку сразу после обеда — по Нижнему парку с Ольгой Николаевной.

— Ничего, ничего… — приговаривала Ирма, собирая сытую меня и затягивая на спине повседневную форму: — Только не договаривайтесь, барышня, ни о чем на будущее утро, а лучше и весь день. Может случиться примерка платья, а еще мне нужно будет укоротить ваш волос, попробовать разные прически к венчанию…

Ольга подошла немного раньше срока и уже ждала меня, рассматривая статуи Большого каскада. Я извинилась, присела… Кроме Аннет и Вари, рядом с ней больше никого не было. Но и этих двух она попросила дать нам поговорить, когда мы направились вглубь парка.

Правда, оглянувшись потом, я заметила двух кавалергардов, присоединившихся к фрейлинам.

— Здесь мне не позволено быть совсем без охраны. А Натали я отпустила на сегодня. Иногда она кажется мне… словно старой девой в молодом теле. Будто и ничего бы, но постоянно докучает нравоучениями, а я почему-то не в состоянии пресечь это… — задумчиво отметила Ольга, — всегда была прилежной, послушной, боялась разочаровать собой папа́и мам а. Теперь уже знаю — все дело в моей первой гувернантке Шарлотте Дункер. Она не знала иной родины, как шведский монастырь и меня не любила, но внушила уважение к людям и работе. В пять лет, Таис, я уже могла говорить, читать и писать на трех языках, — остановилась она напротив белоснежной статуи Антиноя Дельфийского.

Выполненная из белого мрамора, она изображает полностью обнажённого юношу с идеальным телом. Фигура не героически-мужественная, скорее такой… мягкий, романтический образ, что мне в ней всегда и нравилось: поза не напряжена, легка и расслаблена, мышцы обрисованы не слишком рельефно. Лицо молодого мужчины явно идеализировано — скульптурно прекрасно. Нос прямой, брови мягкой дугой, меланхоличный взгляд направлен вниз и в сторону…

Бронзовая статуя Антиноя украшает Большой каскад, мраморная установлена здесь — напротив одного из «Римских» фонтанов. Красиво… особенно летом: безупречное мужское тело на фоне темной тенистой зелени.

— Так устроен каждый мужчина, Таис. Ты знаешь к чему эта его часть… внизу живота? Зачем она?

Я зависла с открытым ртом. Трудто сглотнула, почти привычно уже потерла лоб — спасибо за привычку, Костик…

— Ммм… вы имеете в виду мужской детородный орган, Ольга Николаевна? — ошарашенно и медленно прозревала я.

— Ну, по крайней мере, это не открытие для тебя, — кивнула она и увлекла меня дальше по аллее: — Иногда человек может быть очень разумен, но в чем-то все же наивен. Это не о тебе, и я рада, что не ошиблась. Тогда не буду ходить вокруг да около… от чего ты бежишь в этот брак, Таис?

И вот тут… тут я первый раз почувствовала себя здесь загнанной в глухой угол. Выйти из него можно было только с потерями, но и здесь я не знала — как?

— Ты молчишь… Не смеешь или не желаешь сказать? — настаивала Ольга.

— Я… поражена, Ольга Николаевна, — только и смогла я пробормотать.

— Я не оставлю тебя, Таис, прости — должна знать, что заставило… или кто принудил тебя согласиться на этот брак? Отсюда последует уже другое. Но вначале ответь мне — предельно искренне. Если это, конечно, не чужая тайна. Твою я обещаю сохранить в себе навеки.

— Уххх… — выдохнула я, сцепив потом зубы — отдохнула, называется, от эмоций. Но делать нечего…

— Это Фредерик согласился на брак, предложила его я.

— Я рада… рада, — вдруг широко улыбнулась она и поспешила объяснить, потому что у меня опять челюсть падала: — Это к тому, что твои слова вписываются в образ, как понимаю его я. Я не ошиблась в тебе и не разочарована, Таис, а еще, оказывается, все же немного разбираюсь в людях. Возможно, ты откроешь и причину своего предложения принцу?

— Все равно со временем вы узнаете, — пожала я плечами, чувствуя, как начинает штормить внутри. Никогда раньше не наблюдала в себе такой внутренней трясучки — когда внутренности собираются комком и расслабиться попросту невозможно. Только усилием воли гасить видимую дрожь.

— Я уже многое знаю… и хочу спросить тебя прямо (что бы ни подвигло тебя на такое решение) — ты идешь замуж с открытыми глазами?

— Таким образом я защищаю свои интересы, — чакнула я зубами, решая, что говорить коротко — выход.

— Похвально, что еще и чужую тайну. Тогда спрошу прямо — знаешь ли ты, что Фредерик Август и мой Карл…

— Гос-споди… так вы все знаете, — просипела я, — зачем тогда? Боже… да зачем же тогда⁈ — схватилась я за лоб. Не верилось в происходящее, вот ничуть! Все считают ее обманутой, жертвой долга… я же знала… и ее воспоминания!

— Вы же светились от счастья в церкви!

— Тише. Благодарю, что так переживаешь за меня. Присядем, Таис, — прошла она и присела на скамью.

Фрейлины и мужчины устроились через две от нас, звуки нашего разговора до них не долетали.

— Все равно вы узнаете. И скоро, — решилась я, — может это даже лишит меня вашего уважения, но Фредерик прикрыл мой грех. Я жду ребенка, Ольга Николаевна.

— Он… ребенок Кости? — нервным шепотом спросила она.

— Не вы первая об этом спрашиваете, — так же нервно хихикнула я, — но нет, у Константина Николаевича ко мне иной интерес.

— И кто еще заметил настолько очевидное — что мой брат увлечен тобою?

— Не настолько, — успокоила ее я, — а в мою тайну посвящены Мария Дмитриевна и еще Петр Пантелеймонович. И Фредерик Август, само собой.

— И очевидно… вы с ним также заключили договор о том, чтобы уважать, чтить и беречь друг друга?

— Д-да… — все еще трудно воспринимала я, — больше того — мы согласны дружить. Но в этом хоть смысл какой-то есть, у меня есть причина… Чему вы тогда так радовались на свадьбе, Ольга Николаевна?

— В Вюртемберге я попрошу тебя быть моей фрейлиной, Таис. Ты и Анна Алексеевна составите мой малый двор, возможно только пока… но я буду благодарна за согласие. А моя радость… я осталась послушной дочерью и смогла сохранить верность своей любви. Будь на месте Карла иной человек и это стало бы невозможным. Так же радуются своему постригу истово верующие монахини — они всегда будут невестами одного единственного, единого… У нас с ними один повод для радости, Таис. Я так же, как и ты, сделала предложение мужчине. Он его принял.

— Почему же тогда… — начала я и не смогла продолжить.

А почему, собственно?.. Почему она не могла слегка пригладить свои воспоминания для потомков, может даже уже и сама в них поверив — за столько-то лет? Но чтобы вот так — личный монастырь⁈ В двадцать пять.

— Кто он, Ольга Николаевна?

— Кто он, Таис? — мягко переспросила она.

И… нет, я не готова была назвать Дубельта. Сама не понимая — почему. Ни ненависти к нему, ни даже обиды, ни желания отомстить… ничего этого не было. И я не защищала его — еще чего! Просто не смогла, не повернулся язык. Казалось — скажи я вслух… и тайный позор Таи стал бы явным, конкретным. И я промолчала. Только прокашлялась на манер Загорянского.

— Простите… похоже, я была неправа.

— И ты прости. Когда-нибудь я обязательно скажу тебе имя — если вдруг станет особенно тяжело на душе, когда держать в себе станет совсем нельзя… Такая минута обязательно наступит — я узнаю, что он создал семью, родились дети… или болеет… или я пережила его, что страшнее всего? Тогда я откроюсь тебе, как исповеднику — вся в слезах. Сейчас еще не готова. И у нас с тобой разный опыт… я завидую твоей смелости…

— Ох, не стоит! — замахала я руками, переводя тяжелый разговор в шутку: — На тот момент, приведи вы меня к Антиною, и я брякнулась бы в обморок или встала столбом, открыв рот. Вы правы — наивности было с избытком, но никого я не виню — только себя. Сейчас уже понимаю, что лучшее оружие, это самоконтроль, а для женщины оно иногда единственное. Благодарю вас за доверие, Ольга Николаевна, и принимаю ваше предложение с радостью.

— А таком случае… готовься сменить шифр, — легко поднялась она со скамьи, — Таис… неужели к моему брату ты действительно относишься настолько спокойно?

Я растерянно взглянула на нее и отвернулась, пряча глаза.

Легко отшутиться или обойтись ничего не значащей фразой уже не казалось возможным — слишком много сказано сегодня.

Мы медленно шли по аллее. Сзади послышался чуть более громкий разговор, смех… и сразу стих. Топот копыт на соседней аллее… всадник… две встречные дамы, присевшие в поклоне… Все это не отвлекало — я обдумывала ответ.

Она же имела в виду чувства?

Сережа Загорянский… теплой волной прилило к сердцу, возвращая память и ощущения в сказочный мир галереи-берсо… чувственный полумрак белой ночи… И так же быстро все схлынуло. Я и тогда гнала от себя малейший намек на влюбленность, легко прогнала и сейчас — он не заинтересован, не следует и мне тратить себя зря.

Точно так же стоило бы прогнать и Костю из ума и сердца. Так я и сделаю. У нас с ним совсем ничего не было… личного, можно сказать — хотя бы немного похожего на свидание, как с Загорянским. И его интерес ко мне можно толковать, как угодно.

Господи, да я выйду замуж… рожу ребенка, жизнь проживу, даже не узнав, что такое поцелуй! А говорят, он творит с женщиной страшные… прекрасные вещи. Будто там такая встряска — на грани обморока. Ольга хоть любила полноценно, а может и взаимно, что скорее всего. А тут…

Простите, не мое это — тайно вздыхать… или сдыхать. Годы не те.

— Таис?.. — напомнила о себе Ольга.

— Я не стану думать о нем, в этом нет смысла. Страдать о несбыточном нет смысла — я всегда это знала. Когда-то немножко надеялась, наверное… — легко погладила я живот, — но жизнь учит. Я скоро уеду, все будет хорошо, Ольга Николаевна. Пускай моя жизнь будет скромна… на эмоции, зато спокойна и размеренна, а может и уютна.

— Аминь, — тихо отозвалась Ольга, — я желаю себе того же… сестра.