Фрейлина

Глава 26

Отца Костя не просто любил.

С малых лет тот был для него высочайшим авторитетом, человеком, неизменно внушающим настоящее уважение. Восхищение и благодарность (в том числе Богу) за то, что ему достались такие замечательные родители, казалось, всегда присутствовала в мальчике, а потом и юноше.

В том числе он был благодарен за то, как отец решил вопрос его будущей карьеры. И это было море, парусный флот. Теперь казалось — они всегда были овеяны для него романтикой невероятных приключений и открытия новых земель, легендами об отчаянных абордажах, величественностью и грациозностью самих парусников.

В первый же настоящий выход в море восьмилетнему мальчику выпало счастье наблюдать шторм. Наставник не спрятал его в каюте, но вывел на палубу, укутав в плащ и комментируя действия экипажа:

— В минуты шквала… для приготовления к штормированию, есть необходимость в укреплении частей снаряжения, проверке крепления тросов, закрытии опасных для затопления частей корабля. А также окончательной уборке уже зарифленных марселей. Чем ныне и заняты матросы. Порой, Ваше высочество, и у нижних чинов есть чему поучиться, а именно — мужеству и прилежанию в трудностях.

Часто вытирая ладошкой дождевую воду, заливающую лицо даже под накидкой, мальчик во все глаза смотрел на людей в темной одежде, споро взбирающихся по вантам к основаниям парусов. Потом эти паруса будто сами собой стали уменьшаться своей площадью… а человеческие фигурки за дождевыми струями и на фоне темного неба стали уже почти не видны.

Всю опасность выполняемого ими действия Константин осознал, осваивая управление парусной оснасткой с азов, а потом и настояв на том, чтобы ввиду шторма самому зарифить бром-брамсель.

Смотреть со стороны и делать самому — вещи разные. Плохая видимость из-за дождя, сильная качка в самой высокой точке мачты и зыбкая опора под ногами — канат, балансируя на котором, следовало скручивать парус — работа в этих условиях стала настоящим испытанием для его личности, в итоге давшем право считать себя настоящим мужчиной.

Такие минуты, как правило, врезаются в память на всю жизнь — даже если только частично брать рифы, собирая парус не полностью…

Зыбкая сетка вант кажется устойчивей земной тверди, когда ступаешь с нее на канат на высоте сорока метров над палубой. Страховочный линек — сущей ерундовиной, дающей лишь секунды, чтобы сориентироваться — за что ухватиться, если и обязательный для обуви моряков каблук не задерживал ногу, и она срывалась с ненадежной опоры.

Падая в штормующее море или на палубу, люди гибли. Регулярно.

С того самого — первого шторма, в сознании мальчика матросы получили равенство с офицерским сословием. И по своей значимости для службы, и по человеческим качествам. Условное, но… теперь оно для него существовало, определив в будущем отношение к нижним чинам.

Этой ночью «Паллада» становилась на рейд у Гельсингфорса. Приказом по флоту (и Константин догадывался по чьему велению он издан) фрегат был командирован в самый дальний российский порт на Балтике, который когда-то будет зваться Хельсинки.

Догадывался потому, что разговор с отцом накануне выхода в море был еще совсем свеж в его памяти.

— Кости́… сын! Ты наблюдаешь нашу семью и должен видеть, насколько я счастлив с твоей матерью. А ведь когда-то был юн, как и ты. И только удачный случай подсказал мне насколько счастливым можно быть подле близкого человека… В четырнадцатом году мы вошли в Париж и этот случай — знакомство с герцогом Орлеанским и его семьей.

— Удачный? — удивился Константин, — но вы недружны с ним.

— Были… но только до тех пор, как он перенес великое горе, потеряв сына. Еще более мы с ним стали похожи, когда и я потерял… Адини… — сорвался его голос.

Отвернувшись, император помолчал, справляясь с чувствами. Мученическая смерть дочери подкосила его — с этого времени Николай стал стремительно стареть. Костя… да и все остальные тоже это заметили. Взяв себя в руки, отец продолжил:

— Но главная наша схожесть с Луи-Филиппом в одинаковом понимании семейных ценностей. В свое время я был в самое сердце поражен счастливой семейной жизнью герцога, увидев в ней свой идеал. И будто услышав мое желание иметь такую же, в той же поездке Бог послал мне Шарлотту. Она с первого взгляда возбудила во мне желание принадлежать ей на всю жизнь. И с полным доверием отдала свою жизнь в мои руки. И с каждым годом я только усиливаю свою к ней нежность… — нервно вышагивал Николай по кабинету.

Помолчав, остановился перед сыном, вставшим ему навстречу, положил руки ему на плечи и погладил по-отцовски.

— Кости́… ты вступил в возраст, когда в близости с женщиной настает необходимость — это неизбежно. Но я хочу, чтобы, как и меня в свое время, через пустые искушения тебя вела бы за собой путеводная звезда. Для меня этой звездой стала Шарлотта. Закрывая свои потребности, я всегда помнил о ней — чистой и недосягаемой. Эти два года помолвки стали для меня сладкой пыткой тоски по ней, невзирая на доступность пустых и неважных связей… К чему весь этот разговор, спросишь ты? Мне стало известно твое увлечение фрейлиной сестры, и я надеюсь, что оно пока еще невинно… — вопросительно взглянул он на Константина.

Тот ответил вызывающим взглядом. Но почти сразу смутился и кивнул, отворачиваясь.

— Но тем и опасно, — с пониманием кивнул в ответ отец, — Таисия Шонурова не может быть путеводной звездой, сколь бы ни был притягателен для тебя ее образ. На нас, как на правящей семье, лежат обязательства, сын. Случись что с Александром, — перекрестился на иконы император, — и ты станешь первым в престолонаследии. Но, имея в женах неравную себе, в будущем лишишь своих сыновей этого права. Хорошо подумай над этим. Женщин в твоей жизни может быть много, но только одну допустимо иметь в сердце и только это станет залогом счастливого брака. Я хотел бы для тебя незамутненного семейного счастья, подобного моему. Возможно, уже скоро ты найдешь его, а пока держи себя в руках. Твоя впечатлительность может оказать дурную услугу, сделав несчастным на всю жизнь — я никогда не позволю взять в жены неравную, а иной связью ты запятнаешь девицу. Прояви к ней милосердие, а к своим действиям — разумность. Это все. Иди и подумай…

Встав на рейде и дождавшись рапорта шкипера о благополучной постановке на якорь, Константин ушел в капитанскую каюту — собирался поспать хотя бы несколько часов, оставшихся до побудки, но сон все не шел…

Гадать как стал известен его интерес к Таис, не стоило — с самого начала он его не прятал, полагая, что тот и правда носит невинный характер. Возможно, просто являясь любопытством.

Первый тревожный звоночек случился на свадебном балу и не во время вальса, а еще до него.

Вместо того, чтобы бездумно веселиться, он постоянно и нечаянно отслеживал ее взглядом. Было любопытно, тянуло смотреть — такая непонятная непривычная потребность. Ее попытки уйти от танцев выглядели забавно, отказы кавалерам странно радовали — он улыбался ее маленьким победам за право стоять у стены.

Нежелание девушки танцевать принял, как очередную загадку, связанную с ней. Бояться она не могла — танцевала превосходно. Он помнил ее в кадрили еще со Смольного. Значит, что-то иное…

Приглашать Таис на вальс Константин не готовился, вышло как-то само, вдруг. Без решения и намеренья — ноги сами понесли. Последний танец этого бала… последний шанс быть ближе к ней — понял уже в пути.

А дальше он обнял девичий стан, велел ей глядеть в глаза… И строптивая Таис подчинилась — о чудо! Принимая это с юмором и удовольствием, он вальсировал, как никогда в жизни — летел по паркету, не чуя ног и глядя в темно-серые глаза напротив. Видел в них полное доверие к себе и такое же удовольствие… смешинки в умных глазах. Ее улыбка, чуть склоненная к левому плечу головка…

Но окончательно все решила ревность. Жгучее, страстное чувство соперничества, желание настоящей битвы за своё — вот что он чувствовал, слушая тихие уверенные слова Сергея Загорянского:

— Я влюблен в нее всем сердцем — безусловно. И бесконечно несчастлив этим, Костя… Что я могу предложить ей, скажи? Комнаты, которые снимаю у бабки на окраине Николаева, потому что там дешевле? Я ведь даже тут… обращался в министерство с ходатайством, чтобы выплатили наконец дровяные и угольные — существую на копейки. Знаешь что… — усмехнулся он, — тринадцать форм одежды: для несения дежурств, вахты, представления начальству, для смотров, посещения всякого рода церемоний, балов, театров… Это весьма большая проблема, особенно для младших офицеров — не находишь? На пошив уходит большая часть жалования, просить же у родных не считаю возможным — имение всего в шестьдесят душ… Станешь командующим — уж сделай с этим что-нибудь? — невесело смеялся друг.

— Сделаю, — обещал он, смиряя бурю в груди, потому что дальше Сергей представил ему игру, из-за которой даже не прилег этой ночью.

— В словах Таис есть резон, Костя, и большой. Кому, как не мне — черноморцу, знать наши слабости там? Мы категорически не готовы к любым поползновениям в сторону Крыма, а уж если так, как считает возможным она… Я! Я — офицер, но даже в голову не пришло, что возможна высадка дальше по берегу и заход к Севастополю с суши армейскими силами. Что такой десант может быть многотысячным. Это сразу поражение, Костя! Это сразу же и поражение… хотя нет — не так сразу. Мы еще поборемся, конечно, сложим сотни, а может и тысячи голов. Но результатом все равно будет поражение.

— Ты слишком быстро поверил во все это — так не бывает, Сергей. Возможно, это влияние чувства.

— Да оно и началось, когда я поверил! И восхитился сразу. А всецело поверил, когда обдумывал правила игры. У нас везде слабости, прорехи во всем! Смотри сюда… — блестели его глаза.

— Вашескобродие… — постучался в дверь вестовой, — изволили прибыть господа офицеры с «Паллады». В очередь по вашему приглашению — на домашний обед.

— Проси, — велел Константин, — и накрывай.

— А вот и судьи! — вскинулся Сергей, — хоть и не черноморцы, но люди сведущие. Приветствую вас, господа! — щелкнул он каблуками, — позвольте представиться — лейтенант Черноморской флотилии Загорянский Сергей Фаддеевич.

— «Станислав с мечами»? — уважительно поинтересовались офицеры, представившись тоже и уже сидя за столом: — Не поделитесь опытом победы?

— В воздаяние решительности, самопожертвования и храбрости, как указано в наградном формуляре, — уточнил Константин, расправляя салфетку у себя на коленях и давая этим знак приступить к первой перемене блюд.

— Боевой опыт предстоит нам всем — так или иначе. Так стоит ли о нем? — усмехнулся с предвкушением Загорянский, — а вот новая игра, подобная высшему штабному совету… Прошу выслушать изначальные условия, я выношу ее на ваш суд. Предоставите нам карту Крыма, Константин Николаевич?

— Всенепременно, — сухо кивнул тот, — но вначале у нас обед, господа.

А после обеда завертелось. И вначале проклинающий про себя Загорянского за внушаемость и доверчивость, Константин вместе с офицерами провалился во все это с головой. Дошло до того… так увлеклись, что повышали друг на друга голос, в том числе и на него.

И ни словом Сергей не упомянул перед офицерами Таис, как невольную вдохновительницу появления игры. И больше ни слова о ней не было сказано между друзьями — до самого его отъезда.

И все это время Константина мучила тревога, ревность и вина — утром он отправил фрейлине единственно возможный в их случае подарок — лакомство. Взгляд Таис на блюдо с клубникой и распахнутые в удивлении глаза, ее затрепетавшие ноздри он помнил еще с того ее визита.

Сейчас понимал — уже тогда она поступила умнее, чем он. Возможно, понимая его лучше, чем он сам.

А потом была лодочная прогулка.

Так же, как и Загорянский, Константин не мог ей ничего предложить. Чтобы знать это, ему не требовалась проповедь отца. Но эта тянущая потребность быть рядом… видеть, слышать, чуять ее запах, коснуться хотя бы кончиками пальцев… Чувствуя при этом руку на своем локте горстью углей, жар от которых медленно сжигает тело, опускаясь в низ живота…

Конечно, он злился!

На то, что все вот так — невовремя и неправильно. И вместе с этим позволил себе резкость по отношению к девушке, которой сразу же сам и ужаснулся. Замаливал потом свою вину вдохновенной игрой на скрипке, с нежностью глядя, как кутается она в его заботу и склоняется к корзинке, вдыхая запах любимых ягод.

Отправив своих офицеров в карете и прячась в сумерках за Аламатбеком (отец разрешил взять своего коня) Константин уверился, что Таис под присмотром и еще какое-то время сопровождал ее в отдалении, сдерживая английского жеребца и заставляя того ступать под собой неспешным аллюром, как на выездке.

А утром следующего дня и случился тот разговор с отцом — безнадежно опоздавший, к сожалению…

Молодому капитану так и не удалось поспать этой ночью. Несколько драгоценных часов, что еще оставались для отдыха, он проворочался на корабельной койке. Смотрел в сереющее за стеклом иллюминатора небо, думал, вспоминал…

А в пять утра, как и обычно — что бы ни происходило на море и в мире… с палуб фрегата раздались свистки и зычные голоса вахтенных унтеров:

— Полно спать, пора вставать!

Матросы нехотя вылезали из коек, одевались и скатывали постели. Дальше следовал новый свисток:

— Койки наверх! На молитву!

Константин встал на молитву вместе со всеми, так было принято — она поется всей командой, без исключения. Дальше последовал завтрак и развод на работы для нижних чинов — кто окатывал палубу, кто скоблил какой-то блок, кто плел маты….

Отослав к коменданту порта шлюпку с известием о времени своего вечернего визита, капитан обошел фрегат с проверкой, велел купору (***хозяйственнику) составить список первостепенных нужд, утвердил меню…

— Щи с куском говядины, жаркое — говядина и гречневая каша с маслом. И квас отличный, вашескобродие! — отрапортовал повар, — а на стол кают-компании еще и оладьи с медом. А квас все же выдался отличный… такого редко случается пить. Спробуете?

Капитан испробовал…

— Действительно хорош, — подтвердил отстраненно.

— Рад стараться, ваше вышескобродие!

В полдень штурманы вышли ловить солнце и определять по полуденной высоте широту места — тоже своего рода обязательный ритуал. Старший штурман доложил градусы, минуты и секунды обсервованного места вахтенному начальнику. Тот — старшему офицеру и только он уже — капитану. Эта формальность соблюдалась даже если тот с самого начала стоял на шканцах и все прекрасно слышал.

— Восемь склянок бить, — подтвердил Константин и приказал старшему офицеру репетовать команду вахтенному начальнику.

— Восемь склянок бить! — подхватил тот.

— На баке — восемь склянок пробить! — передалась вахтенным команда на бак унтер-офицеру.

Мерным басом зазвучал колокол, радостно отзываясь в сердцах матросов, которые вот уже полчаса с нетерпением ждали эти удары, наблюдая обсервацию. Не успел еще смолкнуть последний удар, как вахтенный начальник скомандовал:

— Свистать к вину и обедать!

— Господа офицеры! Прошу в кают-компанию, — привычно уже пригласил Константин.

Первая в истории флота кают-компания, устроенная им пока только в порядке эксперимента…

Потом он введет их, как обязательные на каждом корабле. И они станут не просто местом приема пищи, а прежде всего местом общения, символом того особенного братства, которым отличалось флотское офицерство от армейского.

Длинный стол уже был накрыт белоснежной скатертью, поблескивали приборы столового серебра, отливал сиреневым фарфор императорского завода. Денщик в белой робе, стоя по стойке «смирно», держал на согнутой руке полотенце для желающих ополоснуть руки. К тазу выстроилась очередь… запахло дорогим цветочным мылом. Прохор сливал из кувшина на руки.

— Прошу отобедать, господа, — расстелил салфетку на коленях капитан.

— А почему вы не пьете вина, Константин Николаевич? Неплохой ведь букет, — спросил вскоре лейтенант Заверюгин.

— Нынче я не во вкусе к спиртному, Артемий Тимурович, — медленно поднял на него взгляд Константин.

— Ужели больше не предпочитаете душному береговому уюту мир, настежь распахнутый бешенству ветров? Больше не мечтаете годами не сходить с шатких палуб, жить морем и в итоге остаться в нем навсегда? — лучась яркими, наглыми глазами и самодовольной улыбкой, продолжил лейтенант: — Ужели все дело теперь в женщине?

— Артемий Тимурович… — улыбался ему навстречу Константин, — а ведь каторжный двор в Кронштадте принимает не только нижние чины. Есть там и офицерская камера.

— Зачем же вы мешаете радоваться за вас? — не переставал улыбаться Заверюгин.

— Радуйтесь тогда, Артемий Тимурович, — разрешил Костя с улыбкой. Этот нахальный удалец-дончак всегда умел поднять настроение.

— Господа офицеры! Пожелаем же удачи в делах амурных Константину Николаевичу! — дружно звякнули бокалы.

Оставив их заниматься во время послеобеденного отдыха той самой игрой, Константин отправился к себе в каюту. Следом, буквально наступая на пятки, тянулся верный Прохор.

— Ступай, братец, свободен пока.

— Вашескобродие… Есть такие бабы, что знатно умеют оболванить… Вон Степашин и встретился с такой. Замуж запросил… А она: 'Брось, говорит, пить — пойду". Ну и… как есть оболванила — бросил пить из-за этой самой бабы… А и баба, если на совесть сказать, прямо-таки жидкая вовсе, вашескобродие — глаза только одни… а вот поди ж ты! Такую власть взяла над Степашиным, что он пить перестал… А ведь как пил-то раньше! Значит, случай ему вышел такой.

— Ты к чему это завел, Прохор? — резко обернулся командир.

— Осторожнее бы вам надо… с бабами-то.

— Беспокоишься, значит, за меня?

— А как иначе? Не в себе вы последние дни. Видно, случай и вам вышел… а ежели совет вам нужен, то ласковое слово и собаке приятно, а уж бабе и подавно.

Константин не терпел крика, длинных обстоятельных команд и повторений.

Поэтому молча прошел мимо палубной надстройки и вскочивших с матов матросов, отдыхавших после принятия пищи. Кивнул, отпуская отдыхать дальше.

Уже закрывая за собой каютную дверь, услышал, как кто-то с той стороны удалым голосом завел песню. Чуть задержался, прислушиваясь…

Ведут Фомку во поход.

Фомка плачет, не идет.

Вот калина, вот малина-а…

Не хотит Фомка в поход, а хотит Фомка к девице!

Вот калина, вот малина-а…

Чтобы малость поприжаться,

Каждый день… опохмеляться.

Вот калина, вот малина-а…

На черта Фомке поход,

Он бакштагом к девке прет!

И не громкий хохот, как следовало бы ожидать, а тихий и дружный заговорщицкий смешок заставил молодого мужчину вспыхнуть!.. И сразу же улыбнуться.

Он знал, что на «Палладе» его любят. А что подтрунивали по-мужски… оказалось даже приятно — прислушивался к себе Константин. Будто негласно принимали в свое мужское сообщество. Сообщество по «любезным интересам», как куртуазно изъяснялся Прохор.

*** Частушка — матросский фольклор