Фрейлина

Глава 32

Умытая и одетая, я стояла у окна, давая возможность Ирме убрать постель.

Проснувшись, нашла ее в комнате — терпеливо ожидающую. Судя по продавленной подушке, Фредерик ночевал здесь. Отметив это и сладко потянувшись, я поняла, что отлично выспалась, а значит…

— Уже поздно, да, Ирма? Я спала слишком долго?

— Как и положено, барышня, — пожала она плечами, — вставайте, да я вынесу горшок…

Окна комнаты выходили на Верхний парк, с высоты второго этажа я видела его весь. И воистину — «ничто не является в большей степени порождением искусства, чем сад».

Солнца сегодня не было и яркие, чистые, выразительные цвета слегка померкли под серым небом — идеально продуманные сорта цветущих растений, оттенок каменной крошки, декоративные элементы утратили часть своей прелести, придав декору графичности.

Но насколько же идеально все продумано — в который раз поражалась я. Парк строили, как продолжение архитектуры дворца — формируя кулисы, зеленые кабинеты, этажи посадок, используя зеркала прудов.

Стук в дверь заставил вздрогнуть.

— Да, войдите.

— Как ты себя чувствуешь? Выспалась? — вошла в комнату маменька в атласном платье цвета шоколада и свежая, как утренняя роза, но явно чем-то встревоженная.

— Все замечательно, проспала вот только… Фредерик взрослый опытный мужчина — как ты и говорила. Все прекрасно, я очарована им окончательно и бесповоротно, — успокоила я ее.

— В таком случае… я рада, — отстраненно отметила она, проходя и садясь в кресло: — Но видишь ли… только что выяснилось странное — будто вы с ним отбываете в Штутгарт буквально через два дня от сего. Ты знала об этом?

— Не в точности до дня… но да — он предупреждал о скором отъезде.

— Это ужасно, — прошептала она, — я не взяла с собой прислугу. В долгой дороге без прислуги никак невозможно. Я говорила с твоим мужем, но он упорно стоит на своем.

— Там домашние проблемы… кажется, — пробормотала я.

— Безусловно, причины могут быть только серьезными, но как же тогда? — растерянно развела она руками.

Я первый раз видела ее такой и задумалась в свою очередь — а и правда? Как быть со шнуровками этими, волосами, горшком, в конце концов? Нет, так или иначе все решаемо…

— И еще одно… здесь на списке свадебные подарки, — достала она из складок платья бумажный лист, — он будет заверен, как и положено. Дамские аксессуары и украшения, даренные на свадьбе, всецело принадлежат жене.

— А это вот прямо… в порядке первоочередной срочности? — удивилась я.

— В связи со скорым отъездом — так и выходит. У меня голова кругом! И пускай я выгляжу до крайности практичной и даже меркантильной, потребовав составить и заверить список немедленно… — кривовато улыбнулась она, — хочу, чтобы ты знала… не сумеешь постоять за себя — сожрут просто потому, что могут. Это право сильного, Таисия, никогда не будь слабой — ни здесь, ни там. Твой муж… возможно я неправа, но слишком скоропалительно все у вас случилось. Ты не могла не увлечься им — понимаю, но зачем ему этот брак?

— Ага… — протянула я разочарованно, — то есть я, по-твоему?..

— Как бы наш с тобой разговор о бедности не стал пророческим — вот в чем состоят мои опасения. Твое приданое и свадебные подарки, это маленькое состояние. Я закажу для тебя копии списков. И намереваюсь немедленно говорить об этом с грамотным финансистом. Возможно, тебе придется подписать заверенную бумагу с распоряжением о переводе капитала и ценностей из нашего Государственного в самый надежный банк Вюртемберга. Одна я не решу куда, их там слишком много.

— А Фредерик?

— Зависим от решений старшего в роду. Ты должна стать самостоятельной женщиной, должна знать свои возможности и права. И так защитить в том числе и его интересы. Вносите! И прошу вас… — дала она войти мужчине в черном мундире, а слугам внести коробки.

Освободилась я только ближе к вечеру. Мужа не видела — тоже, наверное, решал вопросы перед отъездом.

Коробки, футляры и шкатулки с дамскими аксессуарами и украшениями громоздились на широкой кровати. Откуда-то внесли сундуки, и мы планомерно просматривали, сверяли со списком и складывали в них это все под присмотром банковского чиновника.

Очевидно, здесь не принято было дарить отдельные украшения — серьги или браслет, к примеру. В лакированных деревянных футлярах на бархатных подложках лежали небольшие ювелирные наборы.

Помня уровень экспозиционных украшений, я понимала, что стоимость дареных изделий далеко не запредельна.

И все равно это было золото, высокопробное серебро и драгоценные камни пускай и не выдающихся размеров, но все-таки в художественном исполнении. Даже веера — набор из трех штук разного цвета и фактуры, были инкрустированы черненым серебром. Наручные часы… сказочной красоты шкатулка с отделениями для колец… длинная жемчужная понизь… бесподобный письменный набор из оникса… гребень со шпильками… настольное зеркало в оправе из металлических кружев и щетки в набор к нему, расчески, хрустальные баночки…

Недоумение вначале, потихоньку сменилось пониманием — уровень подарков задан уровнем присутствующего состава. Своим императорским присутствием Николай дал понять, как должно быть. И такое отношение выглядело бы крайне странным…

Неужели принял во внимание тот мой спич об эфире? Ну… то есть, однозначно принял. Но чтобы настолько высоко оценил?.. Вот это все выглядело, как награда — смотрела я, как опечатывают и выносят два сундука.

Вместе с ними исчезла и маменька, оставив мне копию описи и растерянность. Ирма продолжала укладывать в следующие емкости какие-то ткани, покрывала, скатерти, постельное похоже…

— Где я могу найти своего мужа, не подскажешь?

— Он не стал будить вас, барышня… пожалел? — разогнулась горничная, — все убыли на морскую прогулку — Ольга Николаевна с мужем и многие гости тоже.

— Здорово, — отстраненно отметила я.

По-свински как-то это… или нет? Ну да ладно, продолжим пока в таком формате, а там видно будет.

— Скажи, все мои вещи уже перенесли сюда?

— Когда бы это, Таисия Алексеевна? — удивилась горничная, — тут с этим бы разобраться.

— Я договорюсь с мужем… до отъезда поживу пока там. Привычнее и хлопот меньше. Спокойно соберем все, переодеться можно будет нормально…

— Как скажете. А что там будет удобнее — так и есть…

Подумав и покусав кончик ручки… нахмурившись, я старательно нацарапала вежливую записку для Фредерика — мотивируя, как Ирме. Ждать его в комнате, чтобы донести мысль устно, не видела смысла — морская прогулка с пикником на палубе может затянуться и до ночи.

Не представляя, где мог быть сейчас Миша, я посидела, подумала и решила, что может и к лучшему — прощаться с Петергофом лучше в одиночестве. Переоделась на прогулку уже в домике. Накинув шаль, предупредила Ирму, где искать меня если что, и направилась в Нижний парк.

Слова о морской прогулке стали решающими, наверное — меня потянуло на берег Финского.

В это время в Петергофе было две пристани — Купеческая или Петергофская… в наше время ее уже не существует. В малую воду видны только остатки ряжей и быков. Ну и пристань Военной гавани, которая в Нижнем парке.

Еще раньше Морской канал, который ею заканчивается и ковш у Большого каскада тоже использовались, как парадный вход с моря во дворец — лодки подходили прямо к его подножию. Позже, уже при Анне Иоанновне появился фонтан «Самсон», а через Морской канал перекинули мостики. Так он и утратил судоходное значение — вспоминая все это, я медленно шла вдоль него по аллее Фонтанов.

Не дойдя до пристани, где сновали люди, свернула на Морскую аллею к Монплезиру, собираясь обогнуть потом Большую оранжерею и выйти к своему домику.

Еще не темнело, но пасмурное небо точно обещало дождь — не сегодня, так завтра. И так погода слишком долго баловала пасмурный регион.

Под пологом парка повисла почти полная тишина — стоя на месте, можно было слышать свое дыхание. Без малейшего дуновения ветра и шелеста листьев тишина… такая бывает как раз перед дождем. Что и распугало похоже гуляющих — дорожки Нижнего были пустынны. Чувство, что вот-вот начнется мелкий и тихий обложной дождь, не отпускало и меня.

Но как же здесь хорошо!

Вот только комары… так что я вышла к берегу и присела на камень — здесь чуточку задувало, водная гладь слегка подрагивала. И очевидно, слабого ветра с Балтики хватало, чтобы наполнить легкие паруса прогулочных судов — они виднелись по всему заливу. А на рейде Военной гавани швартовался большой корабль.

Я засмотрелась — прямо на моих глазах исчезли паруса, оставив на виду поперечные росчерки мачт. От борта отвалила шлюпка. Дружно поднялись, повинуясь громкой команде, весла… беззвучно упали на воду.

И свет… такое освещение странное! Почти нереальное. Скомканные облака… где нежные и почти прозрачные — они и давали его, а где темные от непролитого дождя, укрыли все небо. Но казалось, что из-за этого видно только дальше и пронзительнее. Непередаваемая красота… сказочное очарование момента — такое случается только иногда и вспоминается потом долго-долго.

Я запомню Финский таким — преддождевым и настороженным. Печальным, тихим и теплым.

Вздохнув, я проследила взглядом шлюпку — та летела птицей, направляясь к причалу Военной пристани. Длинные весла мелькали, как крылья.

Жаль… расстроено прошлась я взглядом по парусникам далеко на воде — тоже с удовольствием покаталась бы. Не взять меня, конечно, было решением Фредерика. И даже голову ломать не нужно, разыскивая причину — все на поверхности.

Разность менталитетов штука опасная, а у нас они слишком разные. Начать уже с того, что мужской и женский. Еще и национальный. А века между нами? Вряд ли он обиделся на практичность маменьки, а вот я накосячила…

Зябко пожала плечами — извинюсь тогда, что ли?

Холодной вражды не хотелось бы, это путь в никуда. Да и в чужом краю я буду зависеть от него и очень сильно. Нужно наводить мосты.

Настроение оставалось слегка грустным, но ровным. Окружающая красота сгладила внутренний негатив.

Обогнув Монплезир, я сразу свернула направо, собираясь уже возвращаться — не хватало попасть под дождь. Гуляющих так и не было, только проехал по соседней аллее конный казачий патруль — еще издалека я узнала их по шапкам.

Поглядывая на небо, заметила, что тонкие просветы, обеспечившие удивительный световой эффект, сокращаются, а темного становится все больше. Еще не совсем вечер, но… на Нижний тихо опускались сумерки.

И комаров становилось все больше. Взгляд уловил почти молниеносное движение в стороне, знакомое еще по тому времени — летучие мыши. Наши северные мышки маленькие и шустрые, кормятся они комарами и живут в старых дуплистых деревьях, а таких в Нижнем и сейчас хватало. Укутавшись в шаль по уши, я подходила к Большой оранжерее, а там уже рукой подать…

Еще раньше обратила внимание — мятного цвета платье странно светилось в наступающих сумерках шелковыми нитями. Почти, как неоновое.

И вдруг!..

Я истошно завизжала, обеими руками сбрасывая с себя рухнувший с неба темный комок… второй, и третий. Шарахнулась в сторону, чуть не упав — мыши! Мать же их… мыши же!

Руки тряслись, и ужас… ужас! Глупый, иррациональный — от неожиданности. Сердце колотилось. Оглянулась — ко мне кто-то бежал. Господи… я в жизни так не визжала. Стыдно как — спрятала я лицо в ладонях и сразу испуганно оглянулась вокруг — их же тут сотни, тысячи.

— Таисия… Алексеевна. Я искал вас! — вместе с шорохом каменной крошки раздалось совсем рядом.

Я потерянно взглянула. Замерла, узнавая мужскую фигуру в морской форме.

— Костя… Господи, Костя! А тут мыши… напали. Летучие мыши, — смеялась я и сразу же плакала.

— Не нужно, не бойтесь — они не опасны, — обнял он меня, успокаивая.

— Ой, да я знаю! — затихла я под надежной мужской защитой. Становилось смешно. С опозданием, но…

— Простите меня… простите, Константин Николаевич, сама не знаю — никого вокруг, сумерки и тут — это… три целых. И прямо на платье, — отстранилась я, смеясь и вытирая слезы сразу двумя руками.

— Оно светлое, почти белое… все из-за этого, Таисия… Таис, — странно изменился его голос — будто не хватало воздуха: — Я не стану больше молчать — зачем? Не знаю, когда это случилось, но все мои мысли только о вас, только вы перед глазами — моя звезда… Я влюблен в вас, Таисия Алексеевна… влюблен по уши! — чуть запнулся он и шагнул ближе.

Слова… эти Слова он писал о ней, о той… почти слово в слово — продрало меня морозом. А потом сказал отцу — «или она, или никто».

— Вы молчите. Считаете подлецом, зная, что предложить мне вам нечего? Но я могу, я стал теперь совершенно другим человеком! И в первую очередь думаю о вас — я напишу отречение. В конце концов — я не цесаревич! Дядя отрекся от короны будучи первым в очереди и…

— … спровоцировал этим Сенатскую площадь, — прошептала я.

— Тогда просто скажите, что безразличен вам, этого и довольно! — злился он и сразу умолял: — Но, Таис… я люблю вас — услышьте меня… поймите насколько сильно, — снова обнял он меня, прислоняясь щекой к виску.

Я глубоко вдохнула, открыла рот, решительно подняла голову и… мягко-мягко его губы коснулись моих, замерли… чуть шевельнулись, обдавая лицо теплым дыханием. Он обхватил его ладонями, еще приближая к себе.

И все правильные слова куда-то делись. Только где-то на краю сознания еще металась мысль, что нельзя… Но все органы чувств, все нервы и рецепторы уже сосредоточились там, где моей кожи касались сухие и обветренные мужские губы.

Глубоко вздохнув через нос, он мягко обхватил мою нижнюю, и я осторожно повторила, бережно взяв в плен его верхнюю.

Сердце мощно вздрогнуло и понеслось куда-то. Стало вдруг жарко, почти невыносимо…

Мы не двигались, прикрыв глаза и ловя взволнованное дыхание друг друга. А потом так же нежно — едва касаясь, он стал целовать мое лицо: щеки, нос, лоб, глаза.

Вернулся к губам и решительно захватив их, замер… тихо застонал, притянув меня за талию еще ближе. Пальцы второй руки зарылись в волосы на моем затылке, пустив волны мороза по голове и шее. И даже волосы, казалось, встали дыбом! Я поднялась на цыпочки и сама потянулась к нему — мало! Что-то нужно еще — мне было мало… Вспорхнули руки-веточки, кончики пальцев прошлись по гладко выбритым щекам, легли на эполеты… упала под ноги шаль, оголив плечи и…

И прохлада вечера заставила прийти в себя. Дала такую возможность.

Я почти не узнавала свой голос — хриплый шепот, полный ужаса:

— Господи… нельзя же, Костя. Нам же нельзя!

— Не говори так — возможно все. Совершенно все, Таис… — опять притянул он меня к себе, — не томи, разреши сейчас… — горячо поцеловал еще раз, — мы вправе делать это — верь мне, — и опустился вдруг на одно колено, стягивая перчатку с моей правой руки и целуя ее. Мужской голос опять изменился, став решительным и даже торжественным: — Таисия Алексеевна, позвольте мне…

— Боже мой… — простонала я, понимая, что он уже видит тонкий ободок на безымянном пальце.

Медленно встав, Константин притянул мою руку к глазам, приложил к своей щеке… прикрыв глаза, задумался.

— Костя… Константин Николаевич, это… — давилась я словами, не представляя, что и как сказать. Вся моя смелость и даже наглость куда-то делись. Сейчас я была юной и потерянной… нет — уже насмерть убитой Таей.

— Понимаю, — отмер наконец Константин, — это отец.

— Нет, все не совсем так — он просто ускорил…

— Да, конечно… Когда это случилось, кто муж, Таис? Это ведь тоже решаемо и очень быстро решаемо.

Слушая глухой решительный голос, я внутренне готовилась пробить дно. Падать все еще было куда.

— Это хороший человек, который помог мне, Константин Николаевич. Брак фиктивный и не предполагает близости меж нами. И еще я скажу сейчас… то, что заставит вас пожалеть об этом вечере и своих Словах. Такое понятие… согрешить по неведению, оно существует — такая… реальность. Я не знала, как устроен мужчина и не понимала, что со мной делают… Не стану больше оправдываться — не за что! — выпрямилась я, расправляя плечи: — Я узнала только на днях — будет ребенок, и Фредерик Август согласился стать ему отцом. Это все и… я, пожалуй, пойду… уже, — давилась я слезами, сгорая от дикого стыда.

— Столько препятствий… — прошептал он, удерживая меня за руку: — Здесь нужно думать.

— Здесь придется смириться. Но если вам…

— Тебе… говори мне «ты», — попросил он.

— … станет хоть немного легче — это мой первый поцелуй, и я буду верна тебе — обещаю. Ревновать нет смысла, злиться на принца тоже. Вам с отцом нельзя ссориться, он ничего не знает о моем грехе — я подала прошение на брак, и он даже взял на себя все траты. И будущая война… ты единственный, кто сможет… сумеет…

— Опять ты за свое? — грустно улыбнулся Костя.

— И всегда буду, — упрямо тряхнула я головой.

— Еще раз… только один, — притянул он меня к себе.

Я не знаю, сколько мы еще целовались бы, но на плечи мне капнуло… и еще раз…

В домик заходила, как пьяная — почти ничего не видя и не замечая. Прислушиваясь к глухому топоту конских копыт, удаляющемуся в сторону Александрии.

Сев на постель, дала возможность горничной пройти и снять салфетку с давно остывшего ужина.

— Холодным придется есть, — протянула она с сожалением, отводя взгляд.

— Ничего не было, Ирма, я знаю свое место. Скажи Марии Дмитриевне — не было ничего и не будет, — прошептала, нечаянно облизнув губы. Показалось, наверное… но они были чуточку солеными, как ветер Балтики.

— Меня никто не искал — маменька, муж?

— Елизавета Якобовна нашла вам прислугу в дорогу, она будет к завтрашнему дню. Вот записка — маменька ваша тоже обещается быть с утра.

— Ага, ладно тогда. Давай поем и будем спать. И ты устала сегодня, и я… так устала, Ирма! — и не сдержалась, заплакала.

Он даже не искал меня. Что же я наделала? Куда так спешила?

А — нет… все очень даже правильно.

Но как же мне хорошо было, Господи… и как же хорошо продолжает быть сейчас!