Кавказский рубеж 11

Глава 22

Задача у меня и Серёги была не из лёгких. Доставка генерала Хрекова и полковника Игнатьева до дома превратилась в самую настоящую войсковую операцию.

Водитель Игнатьева помог нам довести командира полка до квартиры, где его трепетно приняла в объятия супруга.

— Саша, спасибо. Пётр Алексеевич, как я поняла, высоту потерял на четвёртом развороте? — улыбнулась она, помогая мужу пройти в квартиру.

— Скорее всего, топливо было с высоким октановым числом, — ответил я.

— Ещё раз спасибо. Сами отдыхайте, и Андрея не забудьте в машине, — указала жена Игнатьева на командирский УАЗик, который было видно у подъезда.

Там как раз уже засыпал генерал-лейтенант Хреков, покачиваясь вперёд-назад. Я и Серёга попрощались с женщиной и пошли забирать второго пассажира. На наше счастье, жил я в квартире напротив. У меня как раз и остановились Хреков со своей женой.

— Теперь за вторым. Слушай, Серый, а вы получается с Хрековым родственники, верно? — спросил я.

— Не то чтобы родственники. Вера им как дочь. У неё отца рано не стало. Так что Белла Георгиевна и Андрей Константинович её всегда опекали.

— Понятно. Короче, он как бы дядя, — улыбнулся я, открывая дверь машины.

В этот момент тот самый «дядя» чуть было не выпал из УАЗа на асфальт. Серёга и я в последний момент подхватили генерала и потянули за собой.

Его кепка-восьмиклинка чуть съехала на затылок, и я быстро её поправил.

— Так-так, мужики, держим его аккуратно, чтобы он не упал и не испачкался, — выскочил с другой стороны УАЗа Батыров.

— И не собирались, Сергеич. Тем более что Андрей Константинович… — начал говорить Родин, поправляя воротник куртки Хрекова.

— Товарищ генерал, на секундочку, — тут же добавил Андрей Константинович, пытаясь принять строевую стойку.

— Согласен. Товарищ генерал у нас стойкий и не оловянный, — добавил я, ведя под руки вместе с Серёгой пошатывающегося Хрекова.

Когда мы уже были рядом с подъездом, перед нами пробежала одна из дворовых собак. Она остановилась и пару раз громко гавкнула в нашу сторону, принимая боевую стойку. Это не осталось не замечено «хрековским» зорким взглядом одного глаза.

— Разговорчики в строю! — громко сказал он, и собака, как по команде присела и уставилась на нас.

Водителя мы пока не отпускали, поскольку на этой машине в гостиницу должны будут поехать Батыров с женой и Родин. Так что ему придётся подождать, пока мы завершим эту операцию по транспортировке «ценного груза».

Пока что это всё напоминало мне эвакуацию раненого с поля боя, только ранен он был исключительно в «печень» и вестибулярный аппарат.

Андрей Константинович, несмотря на серьёзные габариты и «усталость», пытался держать марку. Правда, выходило это у него своеобразно.

— Серёга, пилотируй ровно. Держи режим! Я что-то… горизонт не вижу.

— Всё в норме, Андрей Константинович. Вы под восходящие потоки попали, — ответил Родин, перехватывая Хрекова поудобнее.

— О как! — многозначительно поднял палец Хреков, но тут же чуть не снёс плечом радиатор в подъезде.

Я шёл по правую руку и старался не допускать отклонений от заданного курса. Андрей Константинович пытался держаться, но уж слишком много он сегодня «принял на душу». Как мне объяснил Родин, это первый раз за долгое время, когда Хреков употребил. Обычно Белла Георгиевна его удерживает, да и сам Андрей Константинович пытается удержаться от употребления. А тут, видимо, уж слишком долго он не виделся с близким другом.

— Держимся, Андрей Константинович, — скомандовал я.

Пока мы штурмовали лестничный пролёт, генерал пару раз порывался меня расцеловать. Потом вспомнил про Родина и пытался исполнить «жест Брежнева» с ним. Однако, мы смогли его удержать и «на курсе», и «на глиссаде».

— Мужики, немного осталось. Дверь уже тут, — подбадривал нас за спинами Батыров.

— Помочь не хочешь? — спросил я.

— Саня, друг! Конечно, — ответил Димон и… снял с Хрекова кепку, чтобы подержать в руках.

— Вот прям легче стало, — произнёс с сарказмом Родин.

Здесь Андрей Константинович вновь «включил» командира и начал заставлять пробегавшую мимо кошку петь гимн Советского Союза.

— Вот слов не знает. Позор! Куда страна катится, сынки, — хлопнул он себя по лбу.

— Тихо, Андрей Константинович! У нас режим радиомолчания. Нас могут услышать… — шикнул Серёга на Хрекова и тут же замолчал.

Но это уже было ни к чему. Замок моей двери в эту секунду щёлкнул.

— Уже услышали, — шепнул я.

Мы одновременно успели выпрямить Андрея Константиновича, и, не сговариваясь, вытянулись в струнку, подпирая собой Хрекова с двух сторон. Генерал дёрнулся, а потом и сам выпрямился, когда дверь открылась.

На пороге стояла Белла Георгиевна, которая была «старейшина» всего собравшегося в моей квартире «женсовета».

Надо сказать, что тётя Белла была женщиной выдающейся. С виду могло показаться, что она не на домашних посиделках, а на приёме в посольстве.

Ей было уже под пятьдесят, но возраст этот был каким-то «королевским». Взгляд её голубых глаз был спокоен, проницателен и холоден. Светлые волосы безупречно уложены даже в такой поздний час. На ней было элегантное платье голубого цвета. Она широко открыла дверь и сложила руки на груди, давая нам полюбоваться на её украшения и аккуратный светлый маникюр.

За спиной Беллы Георгиевны показались и остальные дамы. Жена Батырова Светлана качала головой и указывала на нас. Тоня поправила какую-то куртку на вешалке в прихожей и подмигнула мне. Девчонки широко улыбались, но выйти вперёд их старейшины не решались. Пауза становилась всё длиннее и длиннее. Никто не решался нарушить её первым.

— Дамы… — произнесли мы одновременно с Родиным, но тут активизировался Андрей Константинович.

Он уже с первой секунды появления Беллы Георгиевны выпрямился и не шатался. Ощущение, что моментально протрезвел.

А ещё он резко перехватился руками так, что теперь кажется, будто это он нас держит.

— Дорогая, всё хорошо. Как и обещал. Всех привёл в целости и сохранности…

— Я вам слово не давала, товарищ генерал, — прервала его Белла.

— Понял, — ответил Андрей Константинович.

Она молча окинула нашу живописную композицию взглядом императрицы. И очень недовольным взглядом. От неё пахло дорогими духами, которые тут же вступили в неравный бой с запахом нашей «банной свежести».

— Позор. Первый же день и «на рогах». Что, так захотелось острых ощущений, Андрей Константинович? — продолжала Белла испепелять его взглядом.

Я глянул на Родина, но тот показал мне молчать. А вот Батыров этого не видел.

— Белла Георгиевна, ну в самом деле. Человек к другу приехал. Давно не виделись…

— Вы, молодой человек давно не видели на ВЛК цветочков на окне? Я уже отсюда вижу, что вам нужна ректоколоноскопия.

— Понял, — сказал Батыров и опустил голову.

Хреков, почувствовав знакомую ауру, начал широко улыбаться.

— Белла, дорогая моя! Мы тут обсуждали… точнее… стратегически планировали…

Белла Георгиевна даже бровью не повела. Она выдохнула и покачала головой.

— Я вижу, Андрей Константинович. Судя по вашему состоянию, стратегию вы разработали, но вот тактика выхода из окружения с треском провалилась.

Повисла пауза. Хреков икнул. Я понял, что надо спасать ситуацию, пока нас не «расстреляли» на месте. Хотя этого и не избежать теперь. Родин подмигнул, что можно. Стартовый натиск тёти Беллы слегка спал.

Я сделал самое честное лицо, на которое только был способен.

— Белла Георгиевна, это исключительно последствия «кислородного голодания». Наше совещание было на высшем уровне сложности. Андрей Константинович весь удар принял на себя, — пытался я разрядить обстановку.

Белла перевела взгляд на меня. В уголках её глаз мелькнула едва заметная искорка смеха, но лицо оставалось невозмутимым.

Родин, видимо, почувствовал, что необходимо вставить свои «пять копеек».

— Тётя Белла, всё было под контролем. Андрей Константинович готов к выполнению задач по предназначению. Даже протез не потерял.

Действительно, Хреков в Афганистане потерял один глаз после одного из боевых вылетов.

Белла Георгиевна вздохнула, покачала головой, но всё-таки отступила на шаг, пропуская нас внутрь.

— Затаскивайте этот лайнер в ангар, герои, — махнула тётя Белла, и мы вошли в квартиру.

Генерала положили в дальней комнате, и он спокойно уснул. А нам же предстояло ещё немного посидеть, чтобы обсудить… да что только мы не обсуждали.

На следующий день я перехватил Серёгу и Олега на аэродроме. Они выполняли газовки самолёта и обсуждали с инженерами программу на завтра.

Я подъехал на своей машине к стоянке в тот момент, когда Серёга и Олег выполняли «пеший по лётному». Когда я просил этих ребят приехать к нам на юбилей полка, мне и в голову не приходило, что они настолько ответственно отнесутся к этому.

— Полупереворот, горка с углом 60°, вииираж, — показывал Серёга выход из-под атаки Олегу, растягивая последнее слово.

— Понял. Ты справа под 30°. Цель вижу, — продолжал Печка, идя следом за Родиным, имитируя ладонью самолёт.

— Разрешил, — ответил ему Сергей и вновь начал показывать манёвр.

Такой «балет» смотреть вдвойне интересно, когда его показывают два таких профессионала. А уж в компетенции Родина и Печки никто не сомневается.

— Атакую справа. Угол визирования 60°-70°… — продолжал Сергей крутиться, поменявшись ролями с Олегом.

— Понял. Разрешил.

И так весьма продолжительное время. Я повернулся вправо и увидел, как подобным образом завтрашнюю программу обсуждают лётчики пилотажной группы из Торска. Те самые «Беркуты», которые в этой реальности сразу «сели» на Ми-28 и выполняют показательные выступления.

Каждого из этих ребят я знаю лично. Как и ведущего группы, начальника Центра полковника Андрея Фридриховича Тяпкина.

— Пошли вправо. Вираж. Заходим на роспуск. Внимание, роспуск! — командовал Тяпкин, водя ладонью по воздуху.

Мне надо было поймать Родина и Печку, чтобы поручить им комсомольское задание, но в итоге поймали меня.

— Товарищ подполковник, разрешите обратиться, курсант Басюк.

Я повернулся и увидел перед собой того самого курсанта, который «сигал» через забор на свидание. Потом уже я узнал, что он в лётной группе, которую я взял на обучение.

— Что случилось, Вань? — спросил я, поздоровавшись с курсантом, пожав ему руку.

— Александр Александрович, мы бы хотели с «Беркутами» сфотографироваться. С Сергеем Родиным и Олегом Печкой уже сделали утром, а теперь с «Беркутами». Есть возможность?

— Конечно. Пошли, — ответил я и направился к стоянке Ми-28.

Вопрос даже не надо было решать мне. Никто и никогда не откажет курсантам в фотографии. Так что Тяпкин и его подчинённые согласились посетить курсантскую казарму и там пообщаться с ребятами. В течение пятнадцати минут «Беркуты» закончили свои дела и на автобусе уехали в казарму.

Я же вновь отправился к Родину и Печке. Перехватив их у микроавтобуса РАФ, я им рассказал о просьбе.

— Серёга, Олег, есть просьба личного характера. У нас тут школа есть подшефная. К ребятам не «заскочите» на разговор? Просто поговорить, на вопросы ответить. Для детей это важно.

— О чём речь, Саныч. Это же дети. У них всегда приоритет, — быстро ответил Родин, и Олег его тоже поддержал.

Через полчаса мы выехали с части и заехали в гостиницу. Родин подготовился быстрее, а у Олега возник какой-то важный разговор.

— Сань, он сказал, что через час будет у школы. Можем пока пройтись.

— Вот и отлично. Покажу тебе наш городок, — подытожил я.

Мы с Родиным неспешно двинулись по аллее, усыпанной жёлтой листвой. Октябрь в этом году выдался холодным, ветер с Волги пробирал до костей.

— Какие вообще планы у «оборонки», Серый?

— Работать на благо Родины. Знаешь, в Сербии мы с тобой, казалось, спасли страну братьев-славян от полного уничтожения. Я думал, что и в нашей стране тоже всё будет хорошо. Но как видишь, всё оказалось сложнее, — размышлял Родин.

Я мало от кого слышал такие откровения.

— Вот и мне так кажется. Вроде Союз не трещит по швам.

— Хотя мог бы, — заметил Серёга.

Мы переглянулись. Если бы я не знал Родина, подумал, что он тоже что-то знает о возможном развале страны. Но такого не может быть.

По пути к школе мы прошли через центр Дежинска. Здесь же располагался наш мемориал «За Родину!». Это было особое место. Не просто памятник с гипсовым солдатом, а настоящий сквер памяти, созданный в том числе и руками самих офицеров и солдат гарнизона, а также простых жителей города.

В центре возвышалась гранитная стела, с изображением солдата времён Великой Отечественной войны и десантника в берете. Как символ преемственности поколений защитников Отечества. Вокруг стелы полукругом стояли плиты из чёрного мрамора. На первых были высечены имена жителей города, кто не вернулся с полей Великой Отечественной.

— Интересное место. В моём родном Владимирские есть что-то подобное. Называют мемориал «Крыло Икара», — сказал Сергей, когда мы шли с ним к стеле.

— Да. Его перестроили после того, как Афган начался, — ответил я.

— Ну, как мы видим, официально он закончился. А в итоге, мы оттуда уйти не можем, — сказал Серёга, когда мы подошли к первой плите с именами погибших.

Отдельная композиция была посвящена воинам-интернационалистам: Афганистан, Африка, Вьетнам, Египет. Список горячих точек, где наши парни лили кровь, выполняя приказ, был пугающе длинным. И к сожалению, на последней плите были выбиты совсем свежие даты — девяностый и девяносто первый год.

Мы остановились у плит, молча читая фамилии.

— Знаешь, Серый, я смотрю на всё это и понимаю, что власти приходят и уходят, генсеки меняются на президентов, а Родина остаётся. Служим Родине, потому что больше некому.

— Философ ты, Сань. Делай что должен, и будь что будет… — сказал Родин, но не договорил и оборвал свою фразу.

В этот момент по дорожке сквера к нам приблизился высокий и худой старик. Он шёл медленно, но спину держал удивительно прямо, пытаясь поправлять растрепавшиеся на ветру седые волосы. На нём было потёртое драповое пальто, расстёгнутое на груди. Под ним виднелся пиджак, на котором можно было заметить два ордена Красной Звезды. А на другой стороне угадывались медали «За взятие Берлина» и «За оборону Сталинграда». В руках ветеран бережно сжимал две красные гвоздики.

Он подошёл к стеле, посвящённой погибшим в Великой Отечественной войне. Старик замер на мгновение, глядя на выбитые имена. Потом он аккуратно положил цветы на холодный гранит и выпрямился. Повернувшись к нам, он внимательно посмотрел на Сергея, потом на меня. В его выцветших глазах было какое-то особое отеческое отношение к нам. Его губа слегка дрогнула, и он приветливо улыбнулся нам.

— Добрый день, отец! — поздоровался Родин.

— Приветствую вас, — пожал я морщинистую руку старику вслед за Серёгой.

— Здравствуйте, ребят. Будьте здоровы, — сказал старик.

Не дожидаясь нашего ответа, он развернулся и так же неспешно, пошёл по аллее мимо клумб и лавок.

— Поколение победителей, — сказал Серёга.

— Да.

Мы постояли ещё минуту в тишине, думая каждый о своём, пока на дорожке не показался ещё один человек.

Это был мужчина лет пятидесяти. Поверх выцветшей, но чистой песочной формы-эксперименталки на нём была расстёгнутая гражданская куртка. На голове, сдвинутый чуть набок, сидел голубой берет ВДВ. В руках он держал две гвоздики, такие же, как у старика.

Когда он подошёл ближе, я заметил страшный багровый ожог, тянувшийся от шеи по левой щеке почти до самого глаза. Кожа там была стянута, но взгляд мужчины оставался ясным и спокойным.

— Здравия желаю, товарищи, — подошёл он к нам и тоже поздоровался.

Мы его поприветствовали и пропустили к мраморным плитам. Нетрудно было догадаться, что он шёл целенаправленно к той части мемориала, где были выбиты имена погибших в Афганистане. Подойдя к чёрному мрамору, десантник снял берет, обнажив коротко стриженную голову со шрамом на затылке. Он аккуратно положил цветы к подножию плиты, поправил ленточку на гвоздиках и замер.

Ветер шевелил полы его куртки, срывал с деревьев последние листья, а он стоял неподвижно. Губы его беззвучно шевелились. Я не знаю, что он говорил. Может читал молитву, а может и пытался разговаривать с павшими «за речкой» товарищами.

Затем он надел берет, расправил его привычным движением и чётко отдал честь. Рука взметнулась к виску и замерла на секунду, отдавая последнюю дань уважения.

Опуская руку, он повернулся и встретился со мной взглядом. Увидев, что мы тоже стоим не просто так, а смотрим именно на «афганскую» стелу, он задержался.

Он скользнул взглядом по Родину, потом по мне.

— Где были, шурави? — коротко спросил он.

— Баграм и Шинданд в восемьдесят первом — восемьдесят втором. На «весёлых» летал.

Десантник понимающе кивнул.

— Солидно. Носились вы в Панджшере на тоненького. А ты, брат? — спросил он и посмотрел на меня.

— Баграм, Джелалабад, Лашкаргах, Шахджой, вертолётчик.

Я увидел, как дрогнул уголок его губ при упоминании знакомых названий.

— Хочешь пулю в зад, езжай в Джелалабад.

Он помолчал, глядя на плиты, потом тронул шрам на щеке.

— А я в Кабуле начал. Может где в Баграме пересекались, наверное. А заканчивал в Панджшере. Там меня и прижгло немного. Броня сгорела, я выскочил, а они… в общем, повезло.

Он протянул руку сначала Сергею, потом мне. Ладонь у него была мозолистая, рукопожатие крепкое.

— Бывайте, мужики, — сказал он, кивнул нам и, развернувшись через левое плечо, ушёл.

Мы смотрели ему вслед. Обычный мужик в куртке поверх формы, с обожжённым лицом и памятью, которая не отпустит до конца дней.

— Мда, «за речкой» всякое было. Гречку до сих пор не могу есть, — сказал Серёга.

— Ага. А я когда песок на море вижу, дёргаюсь сразу. Думаю, что опять сейчас афганец задует и на губах заскрипит.

Мы медленно двинулись дальше, к следующей плите. На ней список географических названий был ещё более экзотическим.

— Мозамбик, Эфиопия, Египет… Я в 1982 году был в Анголе. Пришлось попотеть, — сказал Серёга.

— Да. А я вот «свою» страну тут слава Богу не нашёл, — ответил я, вспомнив Сьерра-Леоне.

В самом низу была выбита совсем свежая строчка «Абхазия» и рядом с ней одна фамилия.

И тут за спиной вновь послышались шаги. Они были неровными, сбивающимися с ритма.

Мы обернулись и увидели, как к стеле приближался парень лет тридцати. Одет он был просто, но аккуратно, а вот левую ногу волочил заметно, тяжело опираясь на неё при каждом шаге. В руке он сжимал всё те же гвоздики, стебли которых дрожали на ветру.

Подойдя ближе и увидев меня, парень вдруг выпрямился, насколько позволяла больная нога, и чётко приложил руку к козырьку воображаемой фуражки.

— Здравия желаю, товарищ подполковник! — поздоровался он.

Голос у него был звонкий, а сам парень старался держаться ровно. Как и подобает военному.

Я внимательно всмотрелся в его лицо. Молодое, но уже с резкими морщинами у глаз.

— Здравствуй, Витя. Давно вернулся?

— Да. Опять реабилитация была. Вам спасибо, Сан Саныч, что звонок тогда сделали.

— Да брось. Я ж тебя ефрейтором ещё помню в «Артеке».

Парень кивнул и повернулся к мраморной плите. Туда, где было выбито «Сирия». Витя сделал шаг вперёд.

— Мы с братом вместе там были. Под Пальмирой. Он… он меня прикрывал, когда мы отходили… да вы и так знаете, — тихо произнёс он, глядя на буквы, словно за ними стояли живые люди.

Он замолчал, а кадык на его тонкой шее судорожно дёрнулся. Паренёк наклонился и положил цветы рядом с гвоздиками, оставленными ветеранами других войн.

— Спи, братишка, — шепнул он едва слышно.

Я увидел, как его глаза покраснели, налились влагой, а веки задрожали, пытаясь сдержать подступающие слёзы.

Но он не заплакал. Сжал челюсти так, что на скулах заходили желваки. Витя глубоко и судорожно вздохнул и замер. Мы ещё несколько минут постояли с Виктором, а потом он медленно пошёл в сторону дороги.

— Пойдём, Серёга, — сказал я, тронув Родина за плечо и показывая направление в сторону школы.

Родин молча кивнул, поправляя воротник куртки. Удивительно, как в один день мы увидели все поколения наших воинов в одном месте.

— Знаешь, а вот есть у тебя ощущение, что нам ещё что-то предстоит? — спросил я у Сергея.

— Ты ведь смотришь телевизор, Сань. И всё видишь. Не хочу тебе врать, что всё будет хорошо, — ответил Родин.

— Да я сам догадываюсь.

Мы медленно развернулись, чтобы уйти.

На аллею вывернула троица пацанов. Совсем зелёные, лет по восемнадцать. Ещё вчерашние школьники или птушники, у которых вся жизнь впереди.

На одном болоньевая куртка ядовито-фиолетового цвета, «дутая», как спасательный жилет. Второй, самый высокий, кутался в модную чёрную куртку из кожзама с белым искусственным мехом на воротнике. Третий щеголял в тёплой «Аляске» с оранжевой подкладкой, расстёгнутой на груди, несмотря на холод, чтобы было видно турецкий свитер с геометрическим узором. На ногах у всех массивные кроссовки.

Они шли держа руки в карманах, громко гоготали, перебивая друг друга и выпуская пар изо ртов, как паровозы.

— Да не свисти ты! У Шварца пулемёт был шестиствольный. Он как дал жару, там от полицейских машин только решето осталось.

— Зуб даю. В Москве смотрел. Там робот из жидкого металла, прикинь?

Они поравнялись с нами. Весёлые, шумные, полные бесшабашной энергии. И тут их смех оборвался. Они остановились напротив той стелы, где лежали гвоздики для «африканцев» и «сирийцев».

В этот момент налетел резкий порыв ветра. Он закружил опавшую листву и сдул с уступа те самые цветы, что минуту назад положил хромой парень.

Я и Серёга нагнулись, чтобы подобрать цветы, но нас опередили.

— Мы сами, — сказал парень в кожаной куртке и быстро подобрал цветы.

Он бережно поднял цветы, отряхнул их от пыли и аккуратно вернул на место.