Кавказский рубеж 11

Глава 9

Вертолёт резко накренился вправо. У меня даже шею слегка дёрнуло. Олег начал выравнивать борт, но отклонил ручку управления в обратную сторону слишком резко. Но и этого было мало. Он ещё и вперёд вертолёт наклонил так, что я чуть ли не стыки бетонных плит сумел рассмотреть.

— Не раскачивай. Спокойно, — произнёс я, удерживая вертолёт, чтобы он не выходил за рамки «разумных» отклонений.

Однако амплитуда была такая, что мы даже не смогли удержаться в пределах пространства над рулёжной дорожкой.

— Вместе работаем. Держись за ручку. Почувствуй движение, — продолжал я общаться с Олегом по внутренней связи.

— Я чувствую. Поймать… не могу, — отвечал он.

Было заметно как он «борется» с вертолётом, что совсем неправильно.

Я быстро погасил колебания и Ми-8 завис над площадкой. За нами столпилась очередь из вертолётов, готовых вылетать с транзитной точки. Но так было нужно.

— Теперь сам. Вертолёт оттриммирован, — произнёс я и ослабил «хватку» на органах управления.

И тут вновь вертолёт раскачался от амплитуды движений Олега.

— Переводи в разгон. Ручку от себя и… паашли! — чуть громче сказал я, чтоб хоть как-то взбодрить Молчанова.

Олег ручку управления не просто начал отклонять, а прям «толкнул» от себя. В последний момент я не дал вертолёту как следует «клюнуть» носом. К этому времени я уже понял, что с Молчановым будет не просто.

Спокойно, но жёстко я удерживал ручку в нужном положении, пока вертолёт не набрал расчётную скорость.

— В разгон, — скомандовал я, плавно отдавая ручку от себя.

Мы перешли в поступательное движение, а сам вертолёт уже не перемещался хаотично, как это было на висении.

— Сам, — сказал я и убрал руки, снова демонстрируя спокойствие.

В горизонте Молчанов летел сносно. Высоту держал, курс не терял. Проблемы начались на четвёртом развороте, когда нужно было гасить скорость и снижаться, вновь переходя на висение.

Так мы сделали три круга, но результат был прежний. Висение не получалось. Даже начали с азов, но результат был прежний.

Очередной заход на посадку, и вновь раннее гашение скорости. Отсюда и потеря устойчивости. Молчанов, видя приближающуюся землю, опять засуетился. Он упустил момент, когда нужно было дать правую педаль, компенсируя изменение крутящего момента при работе «шагом».

Нос машины резко пошёл влево. Нас начало крутить. Ещё немного и нас бы развернуло перпендикулярно полосе.

— Про правую… не забывай, — сказал я, отклоняя педаль.

И снова я вмешался в управление. Пришлось аккуратно опустить рычаг шаг-газ, чтобы нас окончательно не ввело в левое вращение.

— Не стучи ногами. Плавно. Намечай ориентир. И запрашивай посадку в квадрат, — произнёс я.

Однако, Молчанов, как это ни парадоксально, молчал. Ни единого звука. Ещё и взгляд был потерянный.

— Олег, запроси посадку в квадрат, — повторил я.

— 125-й, посадка в транзит, — запросил Молчанов.

— 125-й, разрешил, вторые, — ответил РП.

Я бросил взгляд на лётное поле, чтобы увидеть, есть ли какой-нибудь из квадратов свободный. Олег так и не запросил одну из площадок, чтобы можно было выполнить висение.

— 002-й, первый квадрат свободен? — спросил я в эфир.

— Подтвердил.

— Садимся в первый, — ответил я руководителю полётами.

Я понял, что Молчанов потерялся окончательно. Управление на посадке взял уже на себя полностью, а сам курсант в это время и не держался за органы.

— Олег, ты меня слышишь? — спросил я.

— Так точно, — ответил он и расстроено опустив голову, когда мы зависли над квадратом.

— Убери руки и ноги, поверни на меня голову и посмотри, — сказал я.

Олег всё сделал и бросил на меня… совсем уж обречённый взгляд. Не похоже, что он не выспался или болен. Что-то с ним было не так.

— Вертолёт бояться не надо. Посмотри, как он управляется, — ответил я, удерживая ручку управления буквально двумя пальцами.

Не думаю, что ему данный «трюк» инструктора не показывали. Но во взгляде Олега было полное безразличие. Он был явно уже не в полёте.

Я аккуратно приземлил вертолёт и опустил рычаг шаг-газ до упора.

— Выдыхай, — сказал я и похлопал Молчанова по плечу, когда Ми-8 уже стоял на площадке квадрата.

— Разрешите закончить, товарищ подполковник? — обратился Олег.

Это было неожиданно. У меня давно такого не было, чтобы вот так курсант отказался лететь.

— У нас с тобой два круга ещё.

— Не могу, товарищ командир, — покачал головой Олег.

Я не стал мучить человека и запросил подлёт на заправочную. После того как мы выполнили посадку и зарулили, я начал выключаться. В кабине никто не разговаривал. Да и надо было дать Олегу немного времени. В любом случае нужно будет с ним поговорить после.

Когда дядя Вася закрыл стоп-краны, я искоса глянул на Молчанова. Он сидел, уставившись в одну точку на приборной доске. Руки положил на колени, но пальцы всё ещё мелко подрагивали. Было видно как на его лице ходят желваки и губы плотно сжаты.

Когда несущий винт остановился и повисла тишина, нарушаемая лишь потрескиванием остывающего металла, я снял гарнитуру.

— Дядь Вась, а налей нам чай. Мы с Олегом попьём, — сказал я, повернувшись к бортовому технику.

— Да это как «за здрасти», командир, — быстро ответил Михайлов и достал свой чудо-термос.

Мне он налил в крышку, а для Олега принёс чистый пластиковый стакан. Злящийся на себя и на всё вокруг Молчанов неуверенно протянул руку к стакану и взял его. Но Михайлов и без сладкого его не оставил.

У дяди Васи всегда был и есть на борту «стратегический запас» конфет и печенья.

— Спасибо, — тихо сказал Олег, когда бортовой техник протянул ему что-то совсем необычное.

Это был небольшой пакет из-под молока. Как обычно, в Советском Союзе было принято хранить полиэтиленовые пакеты под какие-то нужды. В пакете была колбаса. Но не простая, а самая что ни есть шоколадная. Данный деликатес ничего общего не имел с мясным продуктом кроме самой формы.

Зато в начинке были кусочки печенья и орехи.

— На здоровье. Командир, я пойду. Ну… просто пойду, — подмигнул мне дядя Вася.

Я поблагодарил Михайлова, и он вышел из кабины. Вновь стало совсем тихо. Солнце через остекление начало припекать, и я слегка приоткрыл блистер, чтобы впустить свежий воздух.

— Хороший чай, верно? — спросил я, отпивая горячего напитка.

— Да. И… колбаса вкусная.

— Ну что, Олег. Давай разбираться. Анализируй. В чём ошибки?

Молчанов молчал. Сидел как изваяние, дышал тяжело.

— Я не прокурор Олег, я — инструктор. Моя задача научить, а не закопать. Надо будет, и медведя научим летать. Вот смотри, ты в горизонте идёшь нормально, а как земля ближе — начинаешь с вертолётом бороться. Почему?

Молчанов по-прежнему не говорил, полностью оправдывая свою фамилию. Видно было, что внутри у него идёт борьба — гордость мешает признать слабость.

Олег доел кружок колбасы и запил чаем. Взгляд был уже не такой потерянный.

— Не всегда так было, — наконец выдавил он глухо.

— Верю. А когда началось?

Он помялся, подбирая слова, потом махнул рукой.

— Я пытаюсь всё по приборам делать, по науке, головой понимаю, а «пятой точкой» не чувствую. Только вижу отклонения от оценки «отлично», и всё. Боюсь, что не оправдаю ожиданий, понимаете? Что он смотрит, а я… как бревно. От этой ответственности и клинит.

— Кто смотрит? — спросил я.

— Отец. Он у меня на Су-24 командир эскадрильи… был.

Я внимательно слушал, не перебивая. Оказывается, пока я был в Абхазии, у Олега Молчанова погиб отец. Его курс как раз только приехал к нам в полк и начал проходить наземную подготовку.

И теперь у меня есть очень большие вопросы к товарищу Серикову. Психология — штука тонкая, и он, как командир совсем её не прочувствовал.

Тут передо мной молодой лётчик, который два месяца назад потерял отца. И такой факт надо было озвучить.

Олег в течение нескольких минут сам мне рассказал обстоятельства катастрофы, которая произошла в одном из полков.

— Всё было скоротечно. На посадке перед торцом полосы отказали два двигателя. Возможности спланировать у них не было. Катапультироваться успели, но было поздно.

Естественно, что для парня это удар. А для будущего лётчика тем более.

— Понятно, — кивнул я, когда Олег закончил с рассказом.

Я помолчал пару секунд, давая информации улечься.

— Ладно, Олег. Хорошо, что сказал. Это не потеря навыка. Ты можешь летать, это видно. Но тут другое. Ты перестал летать в удовольствие, а начал сдавать бесконечный экзамен перед отцом. Ну и обыкновенный страх, который есть у каждого. Даже у меня.

— Эм… вы, и боитесь⁈ Этого не может быть, — замотал головой Молчанов.

— Может. И любой, кто тебе скажет, что он не боится — либо дурак, либо балабол. И с приобретением опыта, ты этот страх всё быстрее и быстрее преодолеваешь. Ты ведь знаешь, что такое опыт?

Олег немного поразмыслил, заканчивая пить чай.

— Опыт — сын ошибок трудных? — процитировал он Пушкина.

— Опыт — это то, что позволяет человеку, сделав ошибку, сказать: Я так и знал!

Молчанов улыбнулся. Тут я за спиной услышал чьё-то дыхание и тихие смешки. Повернув голову увидел, что вся лётная группа собралась рядом с блистером и слушает.

— Чего локаторы настроили? Вертолёт, кто готовить будет? — сказал я.

— Готов, товарищ подполковник, — вытянулся Веселов.

— Да? А остекление кто протирать будет? — указал я на центральные блистеры.

— Есть, помыть, — ответили все хором.

Я глянул на часы. Оставалось немного времени чтобы пообедать и продолжить полёты.

Мы закончили разговор, и я вышел из грузовой кабины. На аэродроме ещё стоял привычный рабочий шум. В квадратах висели несколько Ми-8, выполняя перемещения и развороты. На посадку заходили один за одним Ми-24, заруливая сразу к месту заправки.

Пока курсанты помогали бортовому технику обслуживать Ми-8, я направился в столовую. Слева от меня наперерез как раз уже шёл подполковник Сериков. Он торопился, чтобы перехватить меня для разговора.

— Саныч, что случилось? — спросил Сериков, кивнув в сторону стоянки.

— Ничего. Рабочие моменты. Но вот с психологией людей, товарищ подполковник, надо работать, — подмигнул я.

Сериков чуть нахмурился, делая вид, что не понимает.

— В смысле, психологией?

— В прямом. Надо особенности каждого знать. До тех пор пока они у нас, надо к каждому знать подход. «Все летучие», как ты говоришь, совсем неполная характеристика.

Когда я ему озвучил, что Молчанов мне рассказал о гибели отца, тот сразу опустил голову.

— Сан Саныч, так время прошло. Думал, что восстановился парень…

— То есть это он только со мной такой.

Васильевич развёл руками и пошёл со мной в сторону столовой. Как раз я ему и рассказал о полёте с Молчановым.

— Сан Саныч, я решил не акцентировать внимание, что у парня такое случилось…

— Надо акцентировать. Иначе какой-нибудь проверяющий со стороны может перегнуть палку. Да и мне о таком надо было на совещании сказать. Я как бы отсутствовал продолжительное время.

Сериков кивнул, соглашаясь со всем сказанным.

— Виноват, Сан Саныч, — сказал командир первой эскадрильи.

— Естественно, виноват. Парень-то с руками, просто мысли привести в порядок надо. Пошли обедать, Василич, — добавил я и мы продолжили идти в сторону столовой.

После окончания полётов и небольшого разбора с курсантами я направился в здание КДП. Там командир быстро подвёл итоги первой смены и распустил всех по домам. Я же вернулся в штаб полка, где поработал с документами и сделал несколько звонков.

Звонил в том числе и тем, кого собирался пригласить на празднование маленького юбилея полка. Кое-кому дозвонился на домашний номер.

К себе домой я добрался, когда на город уже опускались осенние сумерки.

Открыв дверь, я увидел что в прихожей горел свет. Тоня сидела на маленьком пуфике у трельяжа и весело говорила по телефону. Аппарат у нас был классический — увесистый, чёрного цвета, с тугим дисковым номеронабирателем.

— А вот и муж пришёл. Да, обыкновенный лётный день в учебном полку, — говорила жена по телефону.

Тося, отправив мне воздушный поцелуй, продолжила накручивать на палец длинный шнур. Пока я раздевался, она весело обсуждала особенности беременности, рассказывая о трудностях данного периода.

— Да уже чувствую его. Как мой муж говорит, пузожителя, — не отрывалась Тося от разговора.

Она была в лёгком домашнем халатике с цветочным принтом. Светлые волосы были аккуратно схвачены заколкой. Тося ещё раз просияла, но трубку не положила. Видимо, очень «важная» была беседа.

— Саш, мой руки, всё горячее на плите, — сказала Тося, когда я поцеловал её перед входом в комнату.

От Тони пахло не только жареным, но и чем-то сладким. А вот из кухни доносился просто умопомрачительный запах. Пахло жареной картошкой с луком и домашними котлетами.

Я прошёл в зал, где был включён телевизор. Шёл вечерний выпуск новостей. Диктор программы «Вести», с серьёзным, даже трагичным лицом, читал сводку. Картинка на экране дёргалась — снимали явно в полевых условиях, камеру трясло.

— Войскам абхазского ополчения при поддержке добровольцев удалось полностью взять под контроль столицу республики, город Сухум, — вещал голос за кадром.

На экране мелькнули стены здания Совета Министров республики. Далее камера взяла крупный план. Над крышей, на фоне серого дымного неба, медленно поднимался и расправлялся на ветру абхазский зелёно-белый флаг.

— Сообщается о взятии в плен крупной группировки войск госсовета Грузии, оборонявших город, — продолжал диктор.

Картинка сменилась. Показали усталых, чумазых бойцов, сидящих на броне трофейного танка.

— Эдуард Шеварднадзе, которому удалось покинуть город в последний момент, выступил с экстренным предложением рассмотреть вопрос о временном прекращении огня для эвакуации раненых и гражданских. Однако представители абхазской стороны заявляют, что время полумер прошло.

В кадре появился и один из представителей абхазских властей в камуфлированной форме. Перекрикивая шум и жестикулируя, он отвечал на вопрос журналиста.

— Никаких перемирий. Только мирный договор и признание фактического положения дел. Мы вернулись домой.

Наконец в прихожей трубка легла на аппарат. Послышался шорох тапочек, и Тоня вошла в зал. Улыбка всё ещё играла на её губах. Но, скользнув взглядом по экрану телевизора, где дымились руины сухумских кварталов, она мгновенно стала серьёзной.

Она остановилась, прислонившись плечом к косяку, и зябко обхватила себя руками, будто в комнате резко похолодало.

— Когда же это всё закончится. Всё стреляют и стреляют. Дали бы хоть несколько лет мира.

— Вот в Абхазии скоро будет. Похоже, на этот раз действительно всё, — сказал я, стараясь, чтобы голос звучал ровно и успокаивающе.

Я подошёл к ней и обнял за плечи. Она прижалась ко мне, уткнувшись носом в грудь, и вздохнула. От её волос пахло шампунем.

— Пойдём ужинать. Остынет всё, пока мы тут политику разводим. У нас в городке вновь свет отключали. Недавно только дали, — ответила Тося, пройдя в кухню.

Я вошёл следом за ней. На столе, накрытом клеёнкой в мелкую клетку, тут же появилась дымящаяся сковорода. Картошка с золотистой корочкой, присыпанная укропом, и те самые пухлые и сочные котлеты. Я сел на табурет, чувствуя, как зверски проголодался за этот день.

Тоня суетилась рядом. Теперь она достала из холодильника запотевшую банку с соленьями и нарезала чёрный хлеб толстыми ломтями.

— Как на службе? — спросила Тоня, присаживаясь напротив и подперев щеку рукой.

Она сама почти не ела, только смотрела, как я уплетаю ужин.

— Да как обычно. Курсанты учатся, техника скрипит, но летаем. Зыков вот в испытатели собрался, а Витя Скворцов сразу его отсёк.

— Зачем? Ты что Зыкову сказал?

— Сказал, что с Витей поговорим, а потом к Игнатьеву пойдём. Зыков — хороший парень, толковый. Жалко, если закиснет здесь. Так что буду ходатайствовать.

Тоня выслушала меня и продолжила расспрашивать, пока я «заканчивал» с котлетой. Но супруга тут же подложила мне на тарелку ещё одну котлету, хотя я уже и так наелся до отвала.

— Слушай, Саш, а с юбилеем полка что? Список гостей утрясли? Кого ты уже точно пригласил? Лицом в грязь ударить нельзя.

Я прожевал и закусил маринованным огурцом.

— Да пока только Батыров стопроцентно подтвердил. Начальник управления армейской авиации всё-таки, это его прямая вотчина. Ему по статусу положено быть, да и полк наш он любит, сама знаешь.

— Конечно. Особенно после прошлой встречи. Про вашу баню в ТЭЧи все ВВС знают, — улыбнулась Тося.

Она напомнила мне о том как Димон Батыров приезжал к нам несколько месяцев назад. Было весело, прямо скажем.

Тоня продолжила улыбаться. Выглядела она довольная собой, да ещё хитро прищуривалась в этот момент. Как мне кажется, она чем-то хотела похвастаться.

— А у меня тоже новости, Звонила мой куратор из ЦНИАГ. Помнишь, я рассказывала? Так вот, она сказала, что давно хотела к нам в гости приехать. В этот раз в полном составе.

— Отлично. Это дело нужное. Центральный авиационный госпиталь в Сокольниках — это серьёзно.

— Да. А ты знаешь, кто у неё муж? Он, кстати, Герой Советского Союза и тоже вертолётчик. По ранению списали.

— Предлагаешь нам познакомиться? Я всегда за. Тем более мы уж с ним точно общий язык найдём.

— Конечно. Ты у нас парень общительный. Тогда я куратора с мужем приглашу. Они сказали, что непривередливые, могут и на раскладушке поспать, — улыбнулась Тося.

— Да брось ты! В профилактории определим место. Или с гостиницей договоримся. Нам много кого надо будет расселять.

В этот момент в коридоре снова требовательно и резко затрещал телефон. В вечерней тишине звук показался особенно громким.

Тоня встала с табурета и пошла в прихожую.

— Сиди, доедай, я возьму. Наверное, опять куратор. Что-то уточнить хотела.

Жена выпорхнула в прихожую, оставив меня дальше «расправляться» с ужином.

Я слышал, как звякнула трубка и Тося ответила. После короткой паузы тон её голоса изменился, стал чуть более официальным и удивлённым.

— Добрый вечер. Да, он дома. Минуточку, сейчас позову.

Она выглянула из прихожей, прикрывая ладонью микрофон:

— Саш, тебя. Мужчина.

— Кто? — спросил я, отодвигая тарелку.

— Не представился. Но голос такой… уверенный.

Я вздохнул, вытер губы салфеткой и вышел в прихожую. Тоня передала мне тяжёлую трубку, а сама тактично ушла на кухню греть чайник, хотя я видел, что любопытство её распирает.

— Слушаю, — сказал я, прижав трубку к уху.

— Здравствуй, Александр Александрович. Я тебя не отвлекаю от семейного ужина? — раздался на том конце спокойный, чуть глуховатый баритон.

Меня словно током прошибло. Этот голос я бы узнал из тысячи, даже сквозь треск и шум междугородней линии. В нём слышалась та особая, спокойная сила, которая бывает у людей, много повидавших и привыкших ходить по самому краю.

— Ай, что это за мужчина мне звонит! Рад тебя слышать! Думаю, что ты только с очередных полётов. Как жизнь, братэ? — выдохнул я, чувствуя, как лицо само собой расплывается в улыбке.

— Добро, братэ! А что до полётов, то это да. Работы много, — усмехнулся мой собеседник.

— Ну кому как ни тебе учить летать самолёты. Я так понял, что ты получил от меня весточку? — спросил я.

— Да, супруга передала. Вот звоню уточнить, как говорится, форму одежды и время прибытия.

Друзья собирались вместе, и это было самым главным. Если уж и этот человек приедет, то авиашоу в Дежинске будет незабываемым.