Кавказский рубеж 11

Глава 24

Начальник училища направился к генералу армии. Сайгасов тянул носок как кремлёвский курсант, подбородок был задран вверх, а рука находилась чётко у правого виска. Казалось, что бетон под его ботинками вот-вот должен треснуть от усердия, с которым он чеканил шаг.

Чагаев был тоже хорош. Его выправке могли бы позавидовать и молодые курсанты. Шаг он держал в такт встречного марша, а лицо оставалось таким же невозмутимым.

Через несколько секунд два военачальника сошлись практически перед центром строя, и оркестр умолк.

— Товарищ генерал армии! Личный состав 158-го учебного вертолётного полка Уфимского Высшего военного авиационного училища лётчиков по случаю празднования пятилетней годовщины со дня образования построен! Начальник училища, полковник Сайгасов.

Чагаев принял доклад и медленно пошёл вперёд. Оркестр продолжил играть, но через несколько секунд вновь замолчал. Генерал, сделав пару шагов вперёд, повернулся лицом к строю.

— Здравствуйте, товарищи! — громко произнёс Василий Трофимович своим мощным голосом.

— Здравия желаем, товарищ генерал армии!

Чагаев выдержал паузу и продолжил.

— Поздравляю вас с пятилетней годовщиной со дня образования полка!

— Ура! — троекратно ответил ему строй.

— Под Государственный флаг Союза Советских Социалистических Республик… Смирно! Равнение направо!

Оркестр грянул вступление гимна. Медные трубы сверкнули на солнце, и первые мощные аккорды музыки Александрова разнеслись над местом построения.

И вдруг… тишина.

Музыка оборвалась резко. Оркестранты опустили инструменты, а я слегка улыбнулся. В скоплении людей тут же зашептались.

Краем глаза я увидел, что Чагаев ослабил руку у правого виска и уже готовился её опустить. Генерал армии даже удивлённо приподнял бровь, повернув голову к оркестру.

— Вух, — услышал я, как Игнатьев выдохнул, ожидая что сейчас будет.

Командир полка знал нашу задумку. А вот начальник училища Сайгасов нет. Хотя перед Чагаевым выпячивался, что всё контролировал.

Юрий Иванович дёрнулся, метнул панический взгляд на дирижёра, а потом в нашу с Игнатьевым сторону, словно ища виноватого. Его губы беззвучно шевелились, и я готов был поспорить, что он сейчас проклинал всё на свете, представляя, как срываются его погоны.

Но в эту самую секунду на огромную сцену, прямо под гигантский плакат с чёрным дроздом, вышел мальчишка. Ему было лет десять, не больше. Он казался совсем крошечным на фоне огромных колонок и вертолётной стоянки.

Он вышел к центру сцены, уверенно снял микрофон со стойки, посмотрел прямо перед собой, поверх голов строя… и запел.

— Союз нерушимый республик свободных… — пел мальчик гимн Советского Союза.

Пел без музыки и без оркестра. Своим детским голосом, буквально разрывая тишину над лётным полем.

Чагаев выпрямился ещё больше и поднял подбородок выше. За его спиной Сайгасов, который уже собирался что-то сказать, так и остался стоять, не опустив руки от козырька.

Мальчишка пел первый куплет, и от чистоты его голоса у меня по спине пробежали мурашки. Это было так искренне, так пронзительно, что перехватило дыхание. Он выводил каждое слово, вкладывая в него какой-то недетский смысл, словно понимал, что сейчас, в это непростое время, эти слова значат гораздо больше, чем просто текст на бумаге.

Он допел куплет. Набрал воздуха для припева.

И тут случилось то, от чего, по нашей задумке должны были волосы встать дыбом.

— Славься отечество, наше свободное… — грянул весь строй.

Офицеры, прапорщики, курсанты и солдаты. Даже генералы и гости у трибуны запели единым порывом, без команды и без репетиций. Родин и Печка, вытянулись в струнку, как настоящие офицеры, и вместе с Хрековым их было слышно лучше всех.

Я пел вместе со всеми. И с каждой строчкой чувствовал, как вибрирует грудная клетка, как звук рождается где-то в солнечном сплетении. Я скосил глаза на Игнатьева, который пел, широко открывая рот, и глаза его блестели.

Живой звук от такого пения был в сто раз мощнее любого оркестра и музыкальных колонок.

Я видел, как медленно и торжественно развевается красное полотнище с золотым серпом и молотом. Ветер подхватил его, развернул во всю ширь, и оно затрепетало.

Я посмотрел на толпу зрителей за оцеплением. Люди не молчали. Женщины, дети, старики — все подхватывали слова.

Это было невероятное чувство единения.

Только прозвучала последняя строчка третьего припева, над аэродромом повисла звенящая тишина. Никто не шевелился. Только флаг хлопал на ветру. Чагаев медленно повернулся к строю и посмотрел на всех совсем другим взглядом. После такого исполнения гимна он не сразу смог дать команду.

— Вольно! — подал генерал команду, слегка улыбнулся и пошёл к трибуне.

Генерал армии выдержал небольшую паузу, обводя тяжёлым взглядом строй, словно давая улечься эмоциям после гимна.

— Товарищи офицеры, прапорщики, курсанты! Ваш юбилей совпал с кануном Дня армейской авиации. От руководства Министерства обороны и от себя лично, хочу вас поздравить и с этим большим праздником. И… как представитель «царицы полей», хочу сказать вам простые слова.

Он поправил микрофон, чуть наклонившись вперед, и продолжил.

— Каждый солдат знает цену вашей работе. Когда на земле становится жарко, когда голову не поднять от огня, он смотрит в небо. И звук ваших лопастей для солдат — это звук жизни.

Чагаев сделал паузу, во время которой раздались аплодисменты. Я в этот момент увидел, что Родин и Печка быстро начали уходить. Время поджимало, и им надо было уже готовиться к вылету.

— За последние годы вертолётчики прошли через ад. Афганистан, где «пчёлы» и «шмели» вытаскивали попавших в беду и доставляли важные грузы. Свежи в памяти пески Сирии и саванны Африки. Совсем недавно многие из стоящих в строю прошли через горы Абхазии. А кому-то выпало участвовать и в советской операции в Сербии. Везде где трудно, везде где льётся кровь, первыми приходите вы. Рискуя собой, прикрываете, спасаете, вывозите раненых.

Он помолчал, глядя на шеренги курсантов.

— Смотрите на стоящих в строю офицеров, сынки. Учитесь у них. Впитывайте всё, что вам дают инструктора. Вам, курсанты-лётчики, предстоит принять эту эстафету.

Генерал выпрямился и громко закончил поздравительную речь.

— Ещё раз поздравляю вас с юбилеем полка! Слава Советской армейской авиации! Ура!

Строй ответил троекратным «Ура!», а после перед строем появился большой стол с наградами.

— Приступить к награждению! — скомандовал Чагаев.

Генерал, Сайгасов, Хреков и наш замполит вышли к столу, готовясь начать награждать. Сегодня список был особенным. Наконец, пришли награды тех, кто участвовал со мной в грузино-абхазском конфликте.

— Указом Президиума Верховного Совета СССР за мужество и героизм, проявленные при выполнении служебного долга… — начал говорить замполит, зачитывая список награждаемых орденом «За личное мужество».

Я увидел, как из строя первым вышел старший лейтенант Паша Иванов, который был старшим инженерной группы в Гудауте. Генерал поздравил его и вручил коробку с наградой, сказав несколько слов. Следом выходили остальные офицеры, прапорщики и сержанты из инженерно-технического состава.

— Служу Советскому Союзу! — громко гаркнул один из прапорщиков, когда генерал вручал ему медаль «За боевые заслуги».

Генерал каждому крепко жал руку, задерживал ладонь в своей и что-то говорил не для протокола, глядя прямо в глаза. Он награждал не за красивые доклады, а за тяжёлый ратный труд.

Когда последний награждённый вернулся в строй, прижимая коробку с новой наградой к груди, над плацем снова нависла тишина.

Сайгасов, который всё это время стоял чуть позади с каменным лицом, понял, что его выход.

— Полк! Смирно! К торжественному маршу… Поротно! Дистанция одного линейного! Первая рота — прямо, остальные — направо!

Дирижёр поднял жезл, и оркестр вскинул инструменты.

— Шагом… Марш! — скомандовал Сайгасов.

Оркестр грянул марш, и бетон взлётной полосы снова отозвался гулким эхом под сотнями ботинок. Коробки шли идеально. Чёткий ритм, единый взмах рук, поворот голов — всё было отточено до автоматизма. Даже Сайгасов, немного расслабился, видя, что полк не подкачал и все в строю идут в ногу.

Как только последняя «коробка» прошла мимо трибуны и строй рассыпался, смешавшись с толпой гостей, я сразу направился к Тоне.

Она стояла рядом с Беллой Георгиевной, кутаясь в пальто, но глаза у неё сияли. Недалеко был Хреков, который смеялся вместе с Чагаевым и другими высокими гостями. Им уже показывали в сторону КДП и приглашали пройти туда.

Я увидел в толпе замполита Коваленко и показал, чтобы не забыл наших женщин туда проводить. Он кивнул и направился в их сторону.

Подойдя к жене, я аккуратно приобнял её за плечи.

— Не замёрзла?

— Всё хорошо, Саш. Это было… невероятно. Когда мальчик запел, я даже дышать перестала. А потом, когда все подхватили… Чуть слёзы сами не потекли.

Рядом оживлённо переговаривались Белла Георгиевна и Света Батырова.

— Очень оригинально, — коснулась моего плеча Белла.

— Саня, признавайся, чья идея? — с улыбкой спросила супруга Батырова.

— Мы тут спорим. Это же надо было так придумать! — воскликнула Тося.

— Да, Саша, очень сильно получилось. В этом ведь какой-то скрытый смысл, — поддержала её Белла Георгиевна.

Я не стал отвечать сразу. Вместо этого медленно повернул голову и посмотрел поверх голов офицеров на простых людей, пришедших на праздник. Я видел искренние улыбки, слышал смех. А потом мой взгляд зацепился за детей.

Пацаны, мелкие, лет по пять-семь, носились по бетонке, уворачиваясь от взрослых. Они раскинули руки в стороны, изображая крылья, и гудели, имитируя звук двигателей.

— В-ж-ж-ж! Я — истребитель! — кричал один, закладывая крутой вираж вокруг ног какого-то майора.

— А я вертолёт! Снижаюсь на предельно малую! — вторил ему другой мальчик, смешно приседая.

Я посмотрел на детей и кивнул в их сторону.

— Знаете, вот они — тот самый смысл.

Я перевёл взгляд на жену и аккуратно провёл по её животу.

— Можно проводить любые экономические реформы, дела делать, как сейчас модно, или строить карьеру по партийной линии. Но это всё пыль. Лучшая и самая главная инвестиция — это дети. Если у них горят глаза, если они смеются и мечтают — значит, мы не зря живём.

Тоня улыбнулась и прижалась ко мне крепче. В это время на моё плечо легла тяжёлая рука.

— Саныч, пора, — раздался голос Батырова за спиной.

— Ты куда его? — удивилась его жена Светлана.

Женщины переглянулись, ничего не понимая.

— Куда пора? Праздник же. Сейчас банкет и концерт, наверное, — спросила Тоня.

Я широко улыбнулся и поцеловал жену в щеку.

— Ну какой же авиационный праздник без настоящего авиашоу, — подмигнул я ей.

Я снял фуражку, сунул её Тоне в руки и, уже разворачиваясь, на ходу начал расстёгивать пуговицы шинели.

Мы с Димоном почти бежали к зданию КДП. В раздевалке мы быстро переоделись в лётные комбинезоны.

У крыльца уже рычал движком «УАЗ» Игнатьева, который уже сидел в машине на пассажирском сиденье.

— Садитесь, товарищ генерал! — крикнул он, распахивая переднюю дверь.

Машина рванула с места, едва мы успели захлопнуть дверцу. Водитель гнал по рулёжке следом за двумя микроавтобусами РАФ, которые везли других участников нашего шоу.

— Вроде всё успеваем. Программу проговаривали? — спросил Пётр Алексеевич, когда мы объехали заправщик и машину АПА.

— Я «мешком» лечу, — улыбнулся Димон.

— Конечно. Опять всё должен сделать Клюковкин, — шепнул я Батырову.

— Сань, ну на тебя надежда. Там бедный Сайгасов уже не знает куда от похвалы деваться. А ведь он даже и программу не знает. Его все генералы спрашивают, что будет, а у Юрия Ивановича фантазия закончилась. Не знает что и сказать, — улыбнулся Игнатьев.

Вдалеке я видел, как выстраивается в линейку строй винтокрылых машин, а один из Ми-8, задирая нос, начал энергичный набор высоты для выброски парашютистов. Диктор уже «разогревал» толпу, обещая незабываемое зрелище, но нам было не до этого.

УАЗ остановился, и мы вышли из него. Игнатьев пошёл вместе с нами, чтобы лично проводить в полёт. Мы шли по бетонке, поправляя лямки подвесной системы. Навстречу попались «Беркуты» в строгих серых комбинезонах с яркими шевронами на рукавах и груди. Их Ми-28 как раз стояли недалеко от нужной нам стоянки.

Ведущий группы, мой бывший командир полка Андрей Фридрихович Тяпкин давал заключительные наставления перед вылетом группе, во время пешего по лётному.

— Саня, Дмитрий Сергеевич! Моё почтение! — махнул нам Тяпкин, а за ним и остальные, отвлёкшись от розыгрыша полёта.

— Взаимно. До встречи в эфире, — улыбнулся я, махнув вслед за Батыровым.

Чуть дальше, у своих огромных, хищных Су-27, готовились «Витязи». Их самолёты были раскрашены в эффектный сине-голубой камуфляж с нанесёнными флагами СССР на килях. Сами лётчики были одеты в комбинезоны, которые резко выделялись на фоне серого бетона.

Мы перекинулись парой фраз с ними, как старые знакомые, которым предстояло делать одну работу, и пошли к нашему Ми-28.

У вертолёта нас уже ждал старший техник. Завидев Батырова, он одёрнул куртку и перешёл на строевой шаг.

— Товарищ генерал-майор! Вертолёт Ми-28, бортовой номер 16, к вылету готов. Заправка полная, — гаркнул он, прикладывая руку к шлемофону.

Батыров кивнул, принимая доклад, и пожал технику руку.

— Добро. Спасибо, запускаемся в расчётное время.

Один из наших полковых Ми-28УБ, сегодня будем использовать для показа одиночного пилотажа. В лучах солнца его камуфлированная окраска на фюзеляже переливалась тёмными и светлыми тонами. Лопасти слегка покачивались на ветру, а цифра бортового номера блестела.

Мы быстро осмотрели вертолёт и начали садиться в кабины. Я надел шлем, занял своё место и смог видеть, как залезает Димон.

Подключив «фишку», я моментально услышал, какой плотный радиообмен сейчас в эфире.

— Выходим на полосу. Прибор 180.

— Понял, слева в строю.

— Снабженец, 231-й группой на посадочном с проходом, — продолжал докладывать экипаж руководителю полётами.

— Вас понял. Наблюдаю. Высота по заданию, — ответил РП.

Над полосой, затмевая солнце, летели настоящие гиганты. Это были два исполина — тяжёлый транспортный Ми-6 с его характерными крыльями и самый большой в мире вертолёт Ми-26. Рядом с ними, словно мошки, прикрывали фланги Ми-8. Гул стоял такой, что вибрировало остекление кабины.

Следом шло звено «шмелей» Ми-24 с подвешенными блоками НАР и расположившихся в левом пеленге. А замыкали строй пара Ми-8 под прикрытием манёвренных Ми-28.

— Пора, — сказал Батыров по внутренней связи.

— Проговорим программу, — сказал я.

— Саныч, да всё нормально…

— Димон, это был не вопрос. Взлетаем и сразу заходим на поворот на «горке». Боевой разворот, полёт боком… — продолжил я рассказывать, пока над аэродромом уже показались парашютисты.

Быстро проговорив программу, я пристегнулся и посмотрел по сторонам. Зрители уже всё своё внимание устремили на полосу, над которой заканчивался импровизированный воздушный парад.

В это время спускались и парашютисты, чьи купола были различных цветов. Самый крайний летел с куполом в цветах советского флага.

Посмотрев вправо, я увидел, что Родин уже занял место в кабине своего МиГа, а Печка только что закончил предполётный осмотр.

— 088-й ответь 002-му, — запросил я Родина.

— Ответил.

— Мы готовы.

— Понял. Тогда в расчётное время запускаемся, — спокойно ответил Серёга.

Я посмотрел на часы и приготовился.

— Снабженец, 002-му, добрый день! С праздником! Запуск прошу.

— 002-й, добрый! Взаимно! Разрешил, ветер 120 до 4 метров, — ответил мне руководитель полётами.

Экраны включились. Вспомогательная силовая установка отработала цикл запуска, и я начал запускать двигатели.

К этому времени все вертолёты из линейки парада уже произвели посадку и заканчивали освобождение полосы.

И тут же в эфире стало тише. РП выдержал паузу и разрешил нам взлёт со свободного участка магистральной рулёжки.

Пока я выруливал, Димон зачитал карту контрольных докладов. Вертолёт остановился и начал слегка покачиваться в ожидании отрыва.

Я ещё раз проверил привязные ремни и вновь связался с РП.

— Снабженец, 002-й, карту выполнил, взлетаю.

— Разрешил, — быстро ответил руководитель полётами.

Я медленно начал поднимать рычаг шаг-газ. Правую ногу аккуратно держал на педали, чтобы не дать Ми-28 развернуться. Мгновение и мы оторвались от бетонной поверхности.

— Разгон, — произнёс я по внутренней связи и наклонил нос вертолёта.

— Паашли! — повторил мою любимую фразу Димон.

Стрелка указателя скорости начала отклоняться вправо, а высота пошла на увеличение.

— Высота 50, скорость 200, — подсказал Димон.

— Понял. Вираж влево, — произнёс я и отклонил ручку управления.

Силуэт на авиагоризонте сразу показал значение крена в 40°. Мы начали разворачиваться, проносясь над полосой и облетая позицию радиолокационной системы посадки. Скорость уже 250 км/ч, но сильно быстро развернуться не получится. Зато следующая фигура более интересная.

— Форсированный разворот… вправо, — произнёс я по внутренней связи и тут же отклонил ручку управления на себя и вправо.

Скорость начала быстро падать. К креслу слегка прижало. Стрелка на указателе оборотов несущего винта дёрнулась вправо.

— Скорость… 120, — подсказал Димон, и я начал выводить, переводя вертолёт в разгон.

— Теперь влево, — сказал я и повторил манёвр в другую сторону.

С каждой минутой и манёвром хочется зайти дальше и дальше за ограничения. Но надо быть внимательнее. Внизу люди.

— Поворот на горке. И… рааз!

Нос вертолёта резко задрал. Тангаж уже 40°. Скорость упала, а голову слегка прижало назад.

— Разворот, — спокойно сказал я, как только стрелка подошла к отметке в 100 км/ч.

Ручку резко отклонил влево. Крен начал подходить к отметке в 50°. Скорость падает, но нельзя чтобы она была меньше 70 км/ч.

— Пять, шесть, семь, — отсчитывал время разворота Батыров.

Я выровнял вертолёт и ввёл его в пикирование. Высота быстро уменьшалась. Скорость росла, а на указателе появилась небольшая перегрузка. Чувствую, как повисаю на ремнях, а серая полоса аэродрома приближается.

— Вывожу, — произнёс я, взяв ручку управления на себя.

Вертолёт слегка просел. Ощущение, что вот-вот несущий винт перерубит хвостовую балку.

— 100… 90… 80… 70. Вышли, — отсчитывал высоту Батыров.

Ручку держу взятой на себя, но Ми-28 уже выходит в горизонтальный полёт. Выравниваюсь и вновь выполняю вираж влево. Как раз пролетаем рядом с трибуной на лётном поле, чем приводим в восторг всех собравшихся.

Пожалуй, только один человек в этот момент не радуется. Это руководитель полётами, поскольку за всё отвечает лично.

— Снабженец, 088-й, готов к выруливанию, — услышал я в эфире голос Сергея Родина.

— 701-й, очередным, — сказал после него Олег.

Руководитель полётами разрешил двум нашим гостям начать руление, пока я выполнял полёт боком, осматривая окрестности.

— Саня, что мы ещё не показали? — услышал я запыхавшийся голос Батырова.

Пока Серёга и Олег занимали исполнительный старт парой, я уже делал вторую и третью воронку над полосой.

— 002-й, надо взлётный освободить.

— Понял. Готов по второй части отработать, — доложил я.

— 088-й, мы тоже. Взлёт, максимал, — запросил Родин, когда мы с Батыровым отошли в сторону от полосы, чтобы дать взлететь нашим товарищам.

Теперь нам нужно было их дождаться. Я бросил взгляд влево и увидел, как два самолёта начали разбег по полосе.

Я плавно вывел вертолёт из левого виража, гася угловую скорость, и направил нос машины вдоль взлётно-посадочной полосы, заняв обратно посадочный курс.

— Наблюдаю пару, взлёт произвели, — спокойно доложил Димон.

Родин и Печка выполнили взлёт, синхронно убрали шасси и тут же начали разворот, чтобы выйти сзади нас.

— 002-й, занимай высоту 50 метров, прибор 230. Мы на третьем, сейчас срежем к тебе, — раздался в эфире сосредоточенный голос Родина.

— Принял, 230, — коротко ответил я, начиная выходить на полосу.

Взгляд привычно забегал по приборам. Ручку управления начал отклонять чуть от себя. Нос вертолёта послушно опустился, и я слегка приподнял рычаг «шаг-газ», не давая просесть по высоте. Стрелка указателя скорости поползла вправо.

— 180… 200… 210, — тихо отсчитывал Батыров.

Вертолёт нёсся к самой бетонке. Земля сливалась с серой полосой ВПП.

— Слева на месте, — произнёс в эфир Печка.

— Понял. Вижу его. Заходим на проход, — медленно проговорил Родин.

Скорость 230 я установил, и курс выдержал. Мы уже были практически над дальним приводом. Теперь дело за Серёгой и Олегом. Не хотелось бы завалить «эксперимент».

— Гасим. Подходим плавно. 002-й, не дёргайся. Сейчас… увидишь, — продолжал говорить Родин, как будто каждый день так летает.

Я чуть сильнее сжимал ручку управления правой рукой, а левой контролировал шаг. Ноги на педалях застыли, компенсируя малейшее рысканье.

— Я справа… на месте, — спокойно сказал Сергей.

Справа я уловил движение. Огромная тень накрыла нас сверху, и через мгновение рядом возник силуэт истребителя.

Это был МиГ-37 Родина. Машина выглядела пришельцем из будущего. Треугольное крыло, хищное переднее горизонтальное оперение, которое сейчас активно работало, удерживая тяжёлую машину на такой малой для неё скорости. Два киля, широко разнесённые в стороны, словно стабилизаторы ракеты. Под фюзеляжем зияли огромные воздухозаборники. Сергей шёл с большим углом атаки, задрав нос, буквально «вися» на тяге двигателей.

— Справа на месте, — доложил Родин. Его голос был спокоен, хотя я понимал, каких усилий стоит держать этот многотонный аппарат на скорости 230 км/ч в строю с вертолётом.

В ту же секунду слева вынырнул Су-27М Печки. Этот «красавец» был более привычен глазу, но оттого не менее внушителен. Характерный «горб» за кабиной, мощные мотогондолы и тоже — переднее оперение. Печка шёл так близко, что я мог разглядеть клёпки на обшивке и шлем Олега в кабине. Его самолёт, казалось, плыл в воздухе, опираясь на невидимую подушку.

— Слева на месте, — весело отозвался Олег.

— Вы перехвачены. Следуйте за нами, — пошутил в эфир Серёга.

— Сдаюсь, мужики, — улыбнулся я, ответив им.

Теперь мы шли плотным треугольником. Я — на острие, а по бокам, чуть сзади, два новейших истребителя.

Вертолёт дрожал, но слушался. Я чувствовал, как потоки воздуха бьют по лопастям, передавая вибрацию на всё тело.

— Красота… — выдохнул Димон.

С земли это, наверное, выглядело фантастически. Не каждый раз вот так летают истребители с вертолётом.

— Улыбаемся и машем, 002-й, — сказал мне Родин.

Мы уже почти прошли полосу, показав всем на аэродроме данный «эксперимент». Пора было распускаться.

— Внимание, группа, роспуск! — скомандовал Родин.

В это же мгновение справа и слева от меня начали выполнять отход. Тут же тяжёлые машины, словно пушинки, рванули вверх и в стороны.

— Расходимся, — выдохнул Димон, пока я плавно опуская нос, снижался ближе к земле.

— 002-й, на четвёртом, заход, — доложил я руководителю.

— 002-й, посадку разрешил. Ветер без изменений, — отозвался РП.

Я начал гасить скорость, плавно прибирая шаг. На высоте трёх метров мы зависли, окончательно погасив инерцию. Вертолёт мягко качнулся. Я чуть отклонил педаль вправо, парируя разворачивающий момент, ручку управления взял на себя и немного вправо.

— Касание, — сказал Димон, когда колёса мягко коснулись бетона.

Я сбросил «шаг-газ» до минимума и покатился к нашей стоянке, аккуратно работая тормозами.

— 002-й, выключаемся. Снабженец, ещё раз, с праздником! Спасибо за управление, — поблагодарил я и руководитель ответил нам тем же.

Над аэродромом творилось нечто невообразимое. Я открыл дверь кабины, и меня тут же оглушил рёв двигателей. Задрав голову, я увидел, как в небе кружат два истребителя.

Родин на своём МиГ-37 и Печка на Су-27М устроили ближний бой. Олег буквально разворачивался на месте, пытаясь зайти в хвост МиГу. Но Родин тут же рухнул носом вниз, «сбрасывая» Печку.

— Черти… — с восхищением прошептал один из техников на стоянке, стягивая шлемофон.

Батыров выбрался из своей кабины оператора после меня и стоял прикрывая глаза ладонью от солнца.

— Да уж, дают жару, — усмехнулся мой друг.

Рёв в небе продолжался, но вдруг какое-то неприятное чувство кольнуло меня между лопаток.

Словно кто-то сверлил меня взглядом. Тяжёлым, холодным.

Я перестал улыбаться и медленно повернул голову.

Чуть в стороне от нашей стоянки, там, где по правилам безопасности не должно было быть никакого транспорта, стояла чёрная «Волга». Она выделялась на фоне серого бетона и камуфлированной техники, как клякса. Наполированный кузов блестел на солнце

Задняя дверь машины медленно открылась.

Из салона на бетон ступила нога в начищенном до зеркального блеска ботинке и идеально отутюженных брюках.

Мужчина выпрямился и медленно повернулся в нашу сторону. Его лицо не выражало никаких эмоций, но взгляд пронизывал насквозь даже с расстояния.

— Сань, не узнаю его. Это тоже приглашённый? — спросил Батыров.

— Не-а. Эти приходят сами.