Кавказский рубеж 11

Глава 4

Размышлял я не долго. Вдали появились клубы пыли, взметнувшийся на одной из дорог у скалы. Спустя пять мнут к «футбольному полю» приблизилась колонна машин. Впереди был обшарпанный УАЗик без тента. За ним крытый брезентом ГАЗ-66 и замыкала процессию пара легковых «Жигулей».

Машины резко затормозили на краю поля. Большинство местных жителей и не собирались уходить, а только больше начали прижиматься к полю.

Из машин начали выходить вооружённые бойцы.

— Ого, какой табор, — прокомментировал Шестаков, не сводя глаз с гостей.

Зрелище и правда было колоритное. Никакой уставной формы. Грузинские военные были в разной одежде. Кто в камуфляжных штанах, но в обычной футболке с надетой поверх разгрузкой. Некоторые вообще были в джинсах, банданах и во всём чёрном.

Они что-то кричали нашим десантникам и размахивали руками, но из-за шума винтов и расстояния слов было не разобрать. Никто из группы прикрытия и не дёрнулся. Можно было сразу сказать, что численный перевес явно не на нашей стороне.

Вдруг от группы отделился один из бойцов. Это был высокий мужик в чёрной рубашке, таких же штанах и с АКС-74У в руках. Он демонстративно поднял автомат вверх и отдал его одному из подручных. Как бы показывая, что он «с миром».

Валерий, который разговаривал с местными, побежал навстречу парламентёру. Они встретились на полпути и о чём-то переговорили, активно жестикулируя. Рукопожатия не было, поскольку Валерий продолжал указывать рукой на вертолёт, а грузин мотал головой и махал руками.

Вскоре Валерий вернулся к нам запыхавшись. Он подбежал к открытой двери и прокричал, стараясь перекрыть гул двигателей.

— Это они! Говорят, наш пленник у них в машине сидит, а тела в грузовике. Требуют, чтобы вы заглушили двигатели. Мол шумно, говорить невозможно.

Я отрицательно покачал головой.

— Передай им, что двигатели выключать не будем, — ответил Шестаков.

Валерий кивнул и снова побежал к грузину. Тот выслушал, недовольно сплюнул, но махнул рукой своим.

Из кузова ГАЗ-66 солдаты начали вытаскивать носилки. Я прищурился и увидел, что на траву положили трое носилок с телами, замотанными в брезент.

Следом из «Жигули» вывели человека. Руки у него были связаны за спиной, а на голову накинут мешок. Его вывели и оставили рядом с телами. Старший грузинской «делегации» жестами показывал, что он готов.

Валерий подошёл к пленному и снял с него мешок. Тут же он обнял этого человека и показал нам, что всё хорошо.

— Беслан, держи машину. Я пошёл с Кириллом, — заглянул я в кабину и дал указание Аркаеву.

— Принял, Саныч. Смотри там… аккуратнее.

Автомат я не брал, как и Шестаков.

— Пошли, — крикнул Шестаков и рывком поднял Кочакидзе. — На выход, гражданин. Приехали твои спасители.

Мы вышли из вертолёта и тут же поток воздуха от винта ударил в лицо. Шестаков жёстко держал Кочакидзе за правый локоть, подталкивая вперёд. Я шёл слева, держа Муртаза за плечо.

— Я же говорил… — прохрипел он, но Шестаков дёрнул его за руку, заставляя заткнуться.

Мы прошли линию наших десантников и вышли на открытое пространство. Грузины пока ещё не сделали шаг вперёд, но и оружия не поднимали. Напряжение висело в воздухе такое, что казалось чиркни спичкой, и всё взлетит на воздух вместе с вертолётом и этим селом.

Стоило Кочакидзе увидеть своих, как он тут же расправил плечи. Даже сквозь его помятый вид проступила спесь.

— Знаешь, подполковник Клюковкин, хочу тебе отдать должное. Я и не знал, что ты настолько… серьёзный оппонент. Мастерски вы меня подловили в районе Псоу.

Всё же, это мы с Лёхой Яковлевым сбили Муртаза несколько дней назад. Теперь вот отдаю Кочакидзе в лапы его хозяев.

— Да и мне жаль, что так вышло с Гоги. Я ведь ему предлагал быть со мной, как и раньше, — проговорил Муртаз, пока в нашем обмене возникла пауза.

— Охотно верю, что тебе жаль, — ответил я с сарказмом.

Грузинские парни взяли носилки с телами наших ребят и понесли их к вертолёту. Удивительно, но никто из них не кривил лицом. Пленный абхаз так и продолжал стоять рядом с Валерием.

— Но Гоги, как и я, исполнял свой долг.

Шестаков посмотрел на меня и приготовился снять наручники с Муртаза.

— Мы следовали своей присяге как два офицера. Я своей Родине, ну а он выбрал остаться верным красной тряпке, — произнёс Кочакидзе.

Я покачал головой и развернул к себе Муртаза, чтобы посмотреть в глаза этому предателю. И ведь ещё несколько лет назад он, как и я, как и Гоги, служили одной стране. А сейчас всё иначе.

— Не оправдывайся, Муртаз. Свою присягу ты давно нарушил. Да и офицером тебя назвать уже нельзя. Так что, как ни крути, а я уже знаю кто ты есть и кем будешь после смерти.

— И кем же? Героем нации? — вздёрнул Кочакидзе своим поцарапанным носом, улыбаясь мне.

— Предателем и сукой, — похлопал я его плечу и аккуратно подтолкнул к грузинским бойцам.

Кочакидзе от неожиданного манёвра чуть повело в сторону, но он устоял на ногах. Он выругался на грузинском и пошёл к своим, слегка прихрамывая на одну ногу.

Главный среди грузинских бойцов в чёрной одежде на удивление не бросился обнимать Кочакидзе или хлопать его по плечу. Бойцы расступились молча, с какими-то нейтральными выражениями на лицах. Двое крепких парней просто подошли к Муртазу, подхватили его под руки и отвели к одной из машин «Жигули», усадив на заднее сиденье.

Командир грузин медленно направился в нашу сторону. Он что-то крикнул своим подчинённым и один из них побежал к УАЗу. Пока Валерий уводил в вертолёт представителя Совета министров Абхазии, командир грузинского отряда продолжал медленно приближаться к нам. По его походке и тому, как уважительно смотрели на него подчинённые, было видно что он себя считает хозяином здешних мест.

Командир грузин остановился в паре шагов от нас и снял солнцезащитные очки.

— Почему двигатели не выключаете? — спросил он, убирая очки и вставая в стойку перед нами.

Командир отряда широко расставил ноги и поставил руки в боки.

— Торопимся, — ответил ему Шестаков.

— Это моя земля, русские. Мы здесь защищаем наш народ. Шнау, слышали о таких?

Насколько я знаю, шнау — одна из народностей Кавказа, известная как сваны.

Похоже, что этот человек скорее всего один из командиров отрядов местного ополчения. Они не были на стороне абхазов, но и в будущем разошлись во мнениях и с грузинской стороной.

— Кодори — мой дом, а это — мои люди. Мне главное, чтобы здесь был порядок. А кто там в Сухуми или Тбилиси сидит — мне плевать, пока они мой дом не трогают.

Он достал пачку сигарет «Винстон», и предложил нам закурить. Естественно мы отказались. Сван закурил сам, выпустив дым вверх.

— В этом селе нет ваших людей, — заметил Шестаков.

— Да. Мои земли выше по ущелью. И советую ни вам, ни абхазам туда не лезть.

Я молчал, понимая, что перед нами типичный местный «князёк» или полевой командир. Гордый, независимый и прагматичный. Для него в приоритете выживание его клана и удовлетворения своих амбиций.

— За этого… — он кивнул в сторону машины, где сидел Кочакидзе, — и за обмен абхаза мне заплатили из Тбилиси. Хорошо заплатили оружием и деньгами. У меня людям жрать надо, патроны нужны. Так что ничего личного, русские. Вы ещё мне хотели что-то сказать?

Тут Шестаков включился в разговор активнее. Мне стало ясно, что он сюда прилетел не просто обмен провести. У него было какое-то послание для местных ополченцев. Времени у нас было немного, но Кириллу удалось быстро передать информацию от нашего командования.

— Сдача оружия, формирование местных органов власти и обеспечение правопорядка советскими солдатами. Таково наше предложение для народа Кодори, — объявил Шестаков.

Я обернулся, чтобы посмотреть на вертолёт. Беслан уже показывал мне жестом, что время уходит, тыкая пальцем в запястье. Да и десантники уже столько минут в напряжении.

— Вся эта война подстроена и запланирована, чтобы мы возненавидели друг друга. Уже нечего вам делить с абхазами. У вас есть возможность с ними примириться. С нашей стороны мы готовы организовать переговоры.

Полевой командир докурил сигарету, бросил и растоптал её на земле.

— Время, русские. Время всё рассудит, — сказал он и развернулся к своим бойцам, чтобы кого-то позвать.

Сван щёлкнул пальцами и к нему тут же подбежал один из бойцов и протянул свёрток. Командир развернулся к нам и протянул мне побитый защитный шлем. В свёртке были какие-то вещи, большинство из которых были обгоревшие.

— Мы не успели сделать гробы и положить в них погибшим. Сделайте это сами, — сказал он, намекая на тела, лежащие на носилках в вертолёте.

Он вложил вещи мне и Шестакову в руки.

— Пусть уходят достойно. Я уважаю тех, кто сражается честно, на чьей бы стороне они ни были.

Он коротко кивнул, развернулся и, не дожидаясь ответа, зашагал к своему УАЗу.

— Я дам вам ответ, русские. Очень скоро.

Среди всей этой грязи гражданской войны, предательства и крови, этот сван вдруг проявил больше чести, чем многие политики, заварившие эту «кашу».

— Задача выполнена. Летим, Саныч?

— Теперь точно летим, — ответил я, и мы с Кириллом зашагали к вертолёту.

Мы быстро забрались в вертолёт, а десантники запрыгнули уже следом. По пути я бросил взгляд на носилки, которые лежали по центру грузовой кабины. Абхаз Валерий аккуратно поправлял брезент, который слегка раскрылся в момент переноски.

Мельком я успел заметить обгоревшую ладонь одного из погибших, а потом быстро протиснулся в кабину экипажа на своё место.

— Контроль связи, — запросил я у Беслана, надев гарнитуру и подсоединив «фишку» радиосвязи.

— Хорошо. К взлёту готов, — ответил мне Аркаев.

За спиной послышался звук закрытия двери в грузовую кабину, и Сергей Масленников вернулся к нам.

Я посмотрел в сторону деревни. Машины сванов уже скрылись за скалами, уезжая в направлении подконтрольных им сёл. Местных они и правда не трогали, но дождаться их отъезда надо было. На всякий случай.

— Взлетаем. Управление на тебе, — дал я право произвести взлёт Беслану, когда ополченцы Кодорского ущелья исчезли окончательно.

— Понял.

Беслан плавно потянул рычаг «шаг-газ» вверх, одновременно давая правую педаль, чтобы компенсировать разворачивающий момент. Вертолёт дрогнул и оторвался от земли.

— Пошли в разгон, — доложил Беслан, отклоняя ручку управления от себя.

Вертолёт опустил нос и начал набирать скорость. Стрелка указателя скорости поползла к отметке 100 км/ч, а вариометр показывал вертикальную 5 м/с. Видно было, что Аркаев старался быстрее выскочить из «каменного мешка».

Тут же началась облачность, но не такая уж плотная, чтобы она повлияла на навигацию.

— Возьми вправо 30°. Пройдём в стороне хребта, — подсказал я, чтобы Беслан отвернул от гор.

— Понял. Занимаем 1500, — ответил Аркаев.

— Обруч, 317-й, на связь, — запросил я корабельный самолёт РЛДН Як-44, барражировавший над морем.

— Обруч, на связи, 317-й. Взлёт произвели?

— Подтвердил. В наборе 1500. Прошли первый поворотный.

— Вас понял, — ответил оператор Як-44.

Спустя минуту облачность осталась позади. Видимость сразу стала «миллион на миллион».

— Саныч, что дальше? Командира забрали, а как же война? — спросил у меня Беслан, когда мы заняли согласованную ранее высоту.

— А дальше мы будем продолжать делать то, что умеем. Может меня и домой отпустят, — улыбнулся я.

Беслан и Серёга тоже усмехнулись от такой «шутки».

В наушниках зашипело, а потом пробился голос руководителя полётами с аэродрома Бомбора.

— 317-й, Лачуге.

— Ответил, 317-й. По обратному, 1500. Все на борту, прошу условия на посадке.

Пауза в эфире была короткой.

— Понял тебя, 317-й. Давление 760 ровно, ветер у земли 250 градусов, 4 метра. Заход с ходу разрешил. Подскажите расчётное время посадки.

Я быстро прикинул сколько нам ещё лететь, и сверился с картой.

— 317-й, расчётное время посадки пятнадцатая минута следующего часа.

В указанное мной время мы и произвели посадку. Колёса коснулись бетона почти неощутимо. Беслан мягко дожал рычаг «шаг-газ» после касания и зарулил на стоянку.

— Выключаемся, — произнёс я, и Серёга закрыл рычаги стоп-кранов.

Турбины начали затихать, а свист перешёл в низкий вой. Лопасти, сделав несколько тяжёлых оборотов, замерли, слегка провисая под собственной тяжестью.

В наступившей тишине первым вышел Сергей. Он открыл дверь кабины и пошёл к сдвижной двери.

— Саныч я… ну мне быстрее, — сказал Беслан, и я пропустил его.

Через правый блистер я увидел, что у нашей «восьмёрки» уже выстроился личный состав. Техники, лётчики и все кто был свободен. Фактически вся эскадрилья. Стояли молча и сняв головные уборы.

Я медленно вышел из вертолёта и встал рядом с открытыми створками грузовой кабины к которым подъехал УАЗ «таблетка». Бойцы из группы сопровождения встали со мной рядом, а Шестаков остался с абхазами в грузовой кабине.

Следом начали по одному выносить тела погибших и аккуратно грузить в «таблетку». Я вытер ладонью пот со лба и перевёл взгляд на соседнюю стоянку.

Там тяжёлый транспортник и почти уже «старый воин» русской авиации Ан-12. Его характерное хвостовое оперение, четыре турбовинтовых двигателя и «стального» цвета фюзеляж ни с чем не спутать.

— Опять «Чёрный тюльпан», — тихо сказал Кирилл Шестаков, выходя из вертолёта.

— Он самый, — ответил я, переводя взгляд на УАЗ «таблетку» и застывший строй эскадрильи.

— Стоит под погрузку. Завтра пойдёт в Краснодар, а потом и по другим аэродромам. К сожалению, не только Завиди и его экипаж погибли на этой войне, — продолжил размышлять Кирилл.

УАЗ тронулся с места и поехал в сторону КПП. Я проводил его взглядом, а строй эскадрильи ещё пару минут стоял молча в ожидании команды их нового командира Беслана.

— По рабочим местам, — услышал я Аркаева и он пошёл в сторону штаба.

Абхазов уже ждали машины и они, поблагодарив нас, начали грузиться. Валерий перед этим расспросил обо мне и Гоги, уточнил несколько моментов из его биографии. Хотя, я и не так уж много их и знал.

Абхазы уехали. Попрощавшись с Кириллом, я ушёл в сторону казармы. Когда кортеж машин уехал, на аэродроме воцарилась тишина. Да такая, что можно было услышать как море шумит недалеко от торца полосы.

Доклад я произвёл только через час, поскольку командующий хотел лично услышать подробности от меня и Шестакова.

Гоги и весь его экипаж с почестями на следующий день отправили домой. К сожалению, мне недолго было отпущено летать бок о бок с этим достойнейшим человеком.

Так прошёл ещё месяц моего пребывания в солнечной Абхазии. Обстановка в стране шла к подписанию очередного договора. Теперь уже фактор советских войск на территории Абхазской АССР заставлял грузин быть более сговорчивыми. Хотя находились и такие личности, как гражданин Каркарашвили, которые могли «отчебучить» гениальные выступления по телевизору.

Одно из таких я увидел зайдя в штаб, чтобы мне поставили печати в лётную книжку. А то пролетал в Абхазии почти четыре месяца и ни одной печати нет в подённом учёте.

Войдя в кабинет начальника штаба эскадрильи, я сразу уловил голос Каркарашвили из телевизора в углу. В данный момент этот человек был на должности начальника управления национальной гвардии.

— Я не собираюсь соблюдать эти договорённости. Я должен захватить мельзавод и нефтебазу… — продолжал он «играть на публику».

— Ха, а ведь капитаном был в нашей армии. Уволился из армии и приехал в Грузию. Теперь вон какой «фрукт», — прокомментировал начальник штаба эскадрильи это выступление.

Я поблагодарил его за печати и вышел из кабинета. И вновь я чуть не сбил с ног Кирилла Шестакова.

— Блин, ты бы колокольчик носил, чтоб я слышал тебя, — пожал я руку Кириллу.

— От тебя в воздухе не уворачиваются, а на земле тем более. Ты не к командующему? — спросил у меня Шестаков.

— А надо? Я недавно прилетел с задачи. Немного бы мысли в порядок привести, а потом уже готов и пойти. Если, конечно, не срочно, — ответил я.

— Есть немного. Там у него целый исполняющий обязанности министра обороны Абхазии сидит. И просит тебя.

Оказывается в Абхазии уже создают целые министерства. Похоже, что она так и останется отдельной республикой и пока в состав СССР не собирается.

Я кивнул и мы медленно пошли к кабинету Ванилина. Кирилл рассказал мне об общей обстановке в стране. Она несколько успокоилась.

— Сейчас налицо стагнация боевых действий. По всем грузинским войскам отдан приказ не открывать огонь, не отвечать на провокации. Наши войска начинают занимать объекты по всей территории Абхазии. Не сегодня-завтра стороны начнут обсуждать мирный договор. С нашим участием, конечно.

— А что говорят в Москве? Войска оставят здесь или может какой-нибудь контингент?

— Думаю, что на Бомбора сделают какую-нибудь крупную базу. Эскадрилью и звено истребителей оставят точно. Может усилят ещё и флотом, если Грузия уйдёт из Очамчиры.

Через пару минут я постучался в кабинет Ванилина и получил разрешение войти.

— Побыстрее, товарищи, — подгонял нас Ванилин, который сидел на своём месте и перебирал документы.

Вид у него был невыспавшийся. У окна сидел ещё один человек. Крепкий, в полевой форме.

На нём был простой камуфляж «Бутан» без знаков различия. Никакого парадного лоска, только функциональность. На ногах начищенные берцы. Лицо у него было обветренное, с глубокими морщинами и густыми усами.

Он внимательно, изучающе смотрел на меня. Похоже, что это и есть исполняющий обязанности министра обороны Абхазии.

Я подошёл к столу чётким строевым шагом.

— Товарищ командующий, подполковник Клюковкин по вашему приказанию прибыл.

Ванилин поднял на меня покрасневшие глаза. Вставать не стал, руку тоже не протянул. Видимо ему было не до церемоний сейчас. Он просто кивнул, принимая доклад.

— Спасибо за работу, Александр. Сделали в очередной раз всё грамотно, без лишней крови. Это сейчас главное, — ответил Ванилин и откинулся в кресле, указывая на человека у окна.

Гость встал и подошёл ко мне. Выглядел он внушительно.

— А теперь познакомься. Исполняющий обязанности министра обороны Абхазии, полковник Владимир Георгиевич Аршба, — представил Ванилин гостя.

Мы пожали с Аршба руки, и он приветливо мне улыбнулся.

— Подполковник Клюковкин… — медленно произнёс он, словно пробуя фамилию на вкус. Голос у него был низкий, с хрипотцой. — Александр?

Я кивнул. Аршба улыбнулся ещё шире.

— А я ведь тебя помню, подполковник. И фамилию твою помню. А ещё Батырова и Уланова.

Он повернулся к Ванилину.

— Я ведь тоже «за речкой» был в 1980–1982 годы. Панджшерская операция. Помнишь такую, Александр?

— Конечно, помню.

— Нас тогда крепко зажали, — продолжил Аршба. — Головы поднять не давали. Раненых тьма, я сам кровью истекал. Думали всё, конец. А потом ваши вертушки появились. Сели прямо в пекло, под перекрёстным огнём. Экипаж Батырова и Клюковкина с Баграма, а бортовой техник Уланов. Вы нас тогда и вытащили.

Да, таких вылетов в Афганистане было очень много. Всех и не сосчитать.

— Я тогда без сознания был, спасибо сказать не мог. А фамилии в госпитале узнал. И запомнил на всю жизнь.

Он ещё раз крепко сжал мою ладонь.

— Спасибо тебе, Саша. За то, что тогда с того света вытащил. И за то, что сейчас здесь помогаешь.

— Вы же знаете, Владимир Георгиевич. Своих не бросаем, — ответил я.

— Это уж точно. Отличный девиз!

Ванилин молча наблюдал за этой сценой, и мне показалось, что суровый взгляд генерала немного потеплел.

Аршба присел на место и придвинул к себе кожаную папку и небольшую коробочку.

— Ладно, Александр. Вот основное для чего я тебя вызвал, — сказал командующий.

Он взял со стола бланк телеграммы и пустил его по гладкой поверхности стола в мою сторону.

— Читай.

Я взял листок. Текст был лаконичным:

— «В распоряжение командующего ОГВ откомандировать 8 экипажей с допуском на Ми-8 и 4 экипажа с допуском на Ми-24П и В. для выполнения задач по поддержанию мира и правопорядка на территории Абхазской АССР…» — прочитал я.

Это было приятно слышать, что численность войск увеличивается. А ещё в телеграмме сказано, что экипажи будут со своей техникой. Это вдвойне интереснее.

— Усиление? — спросил я.

— Да, — коротко бросил Ванилин. — Только люди там не все опытные. Гор не знают, местной специфики не понимают. Ты здесь, Клюковкин, уже каждую щель изучил. Твоя задача встретить их, разместить и натаскать. Будешь для них «дядькой-наставником». В курс дела введёшь, районы покажешь. Чтобы дров не наломали в первые же дни.

— Задача ясна, товарищ командующий.

— Так, ну а теперь снова ваш выход, Владимир Георгиевич, — передал слово Ванилин.

Аршба помолчал, давая улечься воспоминаниям, а затем лицо его снова стало официально-строгим. Он взял со стола небольшую, обтянутую бархатом коробочку, которую я раньше заметил рядом с ним.

— Александр, война — это не только грязь и кровь. Это ещё и люди, которые отдают всё, что у них есть. Вплоть до самой жизни.

Он бережно взял коробочку в руки.

— Решением Верховного Совета нашей республики учреждена высшая степень отличия — звание «Герой Абхазии». Вот эта золотая восьмиконечная звезда.

Аршба открыл коробочку. На бархате лежала восьмиконечная золотая звезда, тускло блеснувшая в свете кабинетной лампы. Сама медаль крепилась к четырёхугольной колодке, покрытой шёлковой муаровой лентой. Лента была в виде четырёх зелёных и трёх белых горизонтальных полосок.

— В Верховном Совете недолго думали, кто должен получить её первым. И решение было единогласным. В знак признания исключительных заслуг, мужества и героизма, проявленных при защите Абхазии звездой Героя Абхазии под номером 1 награждается подполковник Завиди. Посмертно.

Да, это было достойно памяти Георгия. Своей службой здесь он это доказал.

— Спасибо, Владимир Георгиевич. Гоги… был настоящим офицером. И настоящим мужиком. Это достойнейшая награда. Лучшей памяти для него и быть не может. Спасибо, что не забыли.

Я думал, разговор окончен. Но Аршба не опустил руку. Он смотрел мне прямо в глаза.

— Я не закончил, Александр, — сказал он. — В указе председателя Верховного Совета есть ещё один пункт.

Ванилин, всё это время молчавший, встал из-за стола, поправляя китель.

— Тут и мне нужно подняться, — сказал командующий, обошёл стол и встал рядом с Аршба.

— За мужество и героизм, проявленные при выполнении миротворческих задач, спасение жизней мирного населения и раненых, в знак признания исключительных заслуг перед республикой, звания «Герой Абхазии» удостоен подполковник Клюковкин Александр Александрович.