Книга чародеяний

XXI.

«Я вижу великое торжество и великую боль, и я вижу неизбежность. Я всегда её вижу… Даже если человек идёт наперекор своей судьбе, та новая судьба, что он куёт себе, также предписана свыше. Человеческая воля очень сильна, но она никогда не сильнее воли мира, таков закон. Стремление переиграть судьбу — такая же судьба, но человек с сильной волей склонен называть её своим решением. Пусть зовёт».

Эльза фон Беккенбауэр.

***

Он знал, что переговоры затянутся надолго, но не представлял, каково это в действительности. Главное старшие маги сказали в первый вечер, со второго началось переливание из пустого в порожнее, один и те же тезисы разными словами. Иногда у кого-то находился аргумент получше, и это слегка оживляло спор, катившийся по наезженной колее. Однако скоро противоречие между старостью и молодостью всем приелось, и господа послы вернулись к началу.

Арману всё это поначалу казалось удобным: он не вмешивался больше необходимого, успевал отдохнуть и всё обдумать, изредка направлял коллег в нужную ему сторону – в сторону одиночного владения книгой – и снова таинственно умолкал. Сам артефакт был гораздо интереснее, но к нему пускали нечасто: наблюдали. В другой раз книга оказала на всех весьма благотворное влияние, подтверждая самые смелые ожидания Хартманна о целебных свойствах, впрочем, третий визит прошёл не так удачно – пресыщенный чужим вниманием артефакт отталкивал, как человек руками, всех, кто пытался к нему подойти. Арман не смог проверить, каково будет ему самому, потому что вляпался в давку на пороге зала. В итоге Милош на пару с каким-то французом вытащили его, и пришлось благодарить, хотя и сам Арман, и Хартманн были раздосадованы этим обстоятельством.

– Вы хотите взять их измором, господин посол? – не выдержал оборотень в очередной утренней беседе. – Рано или поздно кому-то придётся уступить.

– Вы должны доказать, что способны и достойны завладеть книгой, – напомнил ему Хартманн. – Кто вам в этом препятствует?

– Не те, кто должен. Ни мадам дю Белле, ни Хольцер не станут вам мешать, а от Юргена Клозе вы и сами избавились. Другие соперники не лишены достоинств, но они не застали процесс создания книги…

– О, поверьте, они просто боятся, – хмыкнул Хартманн. – На самом деле привыкнуть можно на любом этапе, мы лишь на шаг впереди. Этим шагом, правда, можно и нужно пользоваться. Так кто вас беспокоит?

– Старейшины и Берингар Клозе, – ровным голосом сказал Арман, чувствуя, как потяжелело сердце при этих словах. Он никогда не сможет вжиться в роль настолько, чтобы забыть о друзьях, о настоящих друзьях. – Это они внимательно наблюдают за нами и требуют, чтобы всё шло по протоколу. Переговоры – значит переговоры… Решение должно быть принято большинством.

– Рано или поздно кто-то проявит решительность.

– Мы? – спросил Арман. Последнее время он пристрастился к слову «мы», говоря об их с Хартманном совместном творении.

– Похоже на то, – вздохнул господин посол. – Я не люблю действовать напролом, но надо бы как-то подтолкнуть этих упрямых ослов, когда они в достаточной мере усвоят наше с вами положение. И своё. На чём, говорите, они остановились в последний раз?

У затяжной борьбы были и недостатки. Арман начинал уставать от частых превращений, что хуже, он понемногу терял суть происходящего. Приходилось постоянно твердить себе: Хартманн должен получить полное доверие и книгу в свои руки, и в этом есть что-то такое, что под силу только Арману. Как и прежде, он чувствовал, что ответ прост и находится под самым носом, но колоссальная нагрузка на тело и разум, ежедневные метаморфозы, двойная игра и чужое слабое здоровье сплелись в прочную сеть, не дающую ему как следует подумать, нащупать что-то, что казалось очевидным. Сам господин посол был спокоен – ждал момента и велел прислушиваться к артефакту, а не к людям, но это оказалось не так-то просто: старейшины, Берингар и сменяющиеся стражники подпускали старших магов к книге не чаще пары раз в неделю. Каждый раз книга вела себя чуточку иначе, совершенно не давая времени изучить себя, но всё это только подтверждало важность поднявшейся вокруг неё суматохи. Непонятное издавна пугало человечество, и пусть в колдовстве непонятного всегда хватало, вершили его такие же люди.

Этим вечером, устав от всей тягомотины и вдобавок от боли в ноге, Арман едва не сорвался и не потребовал проводить его в нижний зал: ему отчаянно хотелось разобраться самому и без свидетелей, пусть он и не знал, как. У Берингара, Адель, Милоша получилось бы лучше, они колдовство либо чуяли, либо понимали интуитивно; сам Арман вне оборотничества полагался только на смутные предчувствия, но они пока его не обманывали. Ни разу. То, что он с самого начала ощущал особый, ни на что не похожий трепет, только услышав о книге, должно было что-то значить. А ещё у этого должно быть объяснение, только дойти до него своим умом никак не удавалось.

Старая добрая компания собралась в Доме Родендорф, в пятиугольной комнате, греясь у камина и потягивая пунш. Послов было шестеро: Арман-Хартманн сидел рядом с Вивиан дю Белле и Эрнестом Хольцером, через стол располагались пан Росицкий и Чайома, а английский посол сэр Дерби ходил туда-сюда, пытаясь согреться. Старейшины вместе с остальными разошлись после ужина, но оставшихся стерегли неизбежные стражники замка Эльц. Арман заметил, как Милош успел быстро поболтать с отцом, а низенький француз с вдохновенным лицом о чём-то расспрашивал мадам дю Белле. Менее разговорчивые наёмники хмуро торчали по углам.

– Вы ещё не утомились, господа? – поинтересовался сэр Дерби. Он стоял спиной ко всем, потирая сухие холодные ладони и разглядывая фламандский гобелен семнадцатого столетия.

– Сегодня или вообще? – уточнил Арман, не забыв придать голосу ироническую интонацию. Хольцер тут же услужливо захихикал. Не запугал ли его чем-нибудь Хартманн или он сам по себе такой дурак?

– Тонко подмечено, Роберт… Я даже не знаю. – Англичанин вздохнул и вернулся к столу, постаравшись устроиться поближе к огню. – Уже хочется махнуть рукой и бросить жребий, но так при любом исходе будет скандал и вопли о фальсификации… Не старейшины, а кучка бюрократов! Да и мы не лучше.

– Вы бы ещё считалочку предложили, Джеймс, – улыбнулся пан Росицкий. – Ах, если б не переменчивое состояние книги, было бы куда проще.

– Но книга суть сама магия, – процитировал сэр Дерби то ли Моргану, то ли Берингара. – Она и не может быть постоянной… до конца магии.

– Создали себе проблему, – тихо заворчал Хольцер. – И вот, пожалуйста… Теперь носись с ней до этого самого конца.

– Раз так, – вмешался Арман, смертельно уставший от одних и тех же комментариев, – раз это проблема, пусть с ней разбираются её создатели. Лично я не против взять на себя ответственность, – это было слишком прямо, ну и плевать: всё равно никто не заметил, как никогда не замечали. Мадам дю Белле согласно кивнула, Хольцер уставился в пол, а Юргена здесь не было.

– Жаль, что Юрген утратил наше доверие, – вздохнул пан Росицкий. Он по-прежнему не верил в вину Юргена, но развязывать новые ссоры и споры не хотел. – Как было бы хорошо! И сам он ещё не стар, и сын его всех устраивает…

– Не всех, – тут же вмешалась Вивиан. Прежде чем Арман успел что-нибудь сказать, ей ответил всё тот же пан Росицкий:

– Вы его не любите, Вивиан, я помню. Есть ли среди нас тот, кого любят все? Это ли самое важное – наши добрые чувства? Мы ищем человека, которому можно доверить временное хранение книги, и если пан Берингар…

– Простите, что перебиваю, пан Михаил… По поводу книги, – Арман продолжил рисковать. Ему было холодно, он устал и хотел домой; недавно ему снилась сестра, и пусть он теперь не доверял снам, не мог это игнорировать. – Нам бы не помешала, как бы это сказать, некоторая доступность. С тех пор как книгу переместили в замок Эльц, лично я стал видеть её реже, чем прежде.

– А то вы на неё раньше не насмотрелись? – переспросил пан Михаил, слегка подняв брови. – Я думал, Роберт, вы её хорошо знаете, как знали господина писаря.

Ага! Хоть что-то новое. Вместо страха, что его заподозрят или разоблачат, оборотень почувствовал греющий душу азарт, вряд ли принадлежащий ему самому. Так занимается лихорадка, от лёгкой дрожи до бессознательного бреда. Арман сделал усилие над собой и сбавил обороты.

– Та книга, что я знал летом, не та же, что мы видели осенью, – пожал плечами он. – Та книга, что мы видели вчера, не та же, что мы увидим завтра.

– Потрясающее хладнокровие, при том что вы не ведьма. Это наших дам такими штучками не запугать, – похвалил сэр Дерби и чихнул. – Проклятое пламя, мне уже всё равно. Давайте просто за Роберта проголосуем. Он разбирается…

Арман нашёл в себе силы скромно улыбнуться и додумался промолчать, хотя внутри у него едва ли не фейерверки затрещали. Англичанин отказывается от такой игрушки? Человек, в доску свой среди акционеров Ост-Индской компании и падкий на всё, что способно – хотя бы в теории – умножить влияние и капитал? Искусственная старость приучила Армана смотреть на вещи иначе – Джеймс просто устал и замёрз, как все они. В былые годы этот орешек был покрепче, но его размягчила жена, внуки, благосклонность королевы, поддержка семьи… всё то, чего не было у Роберта. Так, глядишь, сэр Дерби в самом деле уступит.

– Давайте! – обрадовался Хольцер. – И покончим с этим, а?

– Вам бы только покончить, – сдержанно сказала Вивиан. Несмотря на личные амбиции этой женщины, Арман был почти уверен – Роберту поддержка обеспечена. Он никак не мог разобраться в отношениях этой пары вдовцов, но гибель писаря от руки Вивиан по просьбе Хартманна, не говоря уж об участии её гипнотизёров, говорила о многом. Как интересно всё повернулось: теперь, когда Арман услышал об этом из первых уст, ему было абсолютно всё равно.

– Что скажете, Вивиан? – настаивал сэр Дерби. – Думаю, вы не станете возражать.

Вивиан профессионально тянула время за глотком пунша, её светлые глаза смотрели в огонь. На одной чаше весов был старый друг, если только друг, и сообщник, на другой – Франция. Устранить писаря было желанием и самой Вивиан, не имевшим отношения к попыткам завладеть книгой: она беспокоилась прежде всего о безопасности артефакта. Но кому уступать теперь?

– Знать бы, сколько ещё протянет магия, – продолжал сэр Дерби. Сегодня у него голова работала почище прочих: о таком ещё никто не заговаривал. – Было бы проще. Скажем, если это произойдёт через год, зачем нам искать семью и передавать её из поколения в поколение?

– В самом деле, – заметил Арман, – тогда и возраст не помеха. А то наоборот: выберем мы с вами почтенного старца, а он и отправится на тот свет через недельку-другую… оставив книжечку на столе…

Все похихикали, напряжённо замолчали. Оборотень мысленно подсчитывал голоса: Хольцер и неожиданно Дерби – за него, Вивиан колеблется, пан Росицкий и Чайома сидят тихо. Если хотя бы в этой компании все придут к согласию, второстепенные силы вроде Свена или Чезаре останутся ни с чем.

Арман уставился на пана Росицкого, прекрасно копируя пронзительный и не очень приятный взгляд Хартманна. Пан Михаил не отвёл глаз, глядя на него спокойно и доброжелательно.

– И я не возражаю, – весело сказал он. – Роберт заслуживает этой чести не меньше, чем все мы, и он лучше многих понимает книгу. По-моему, это важно.

– Боюсь, с упомянутым здесь Берингаром Клозе мне в этом не сравниться, – слегка дёрнул плечом Арман. – С другой стороны, пусть этот молодой человек применит свои силы где-нибудь ещё. Мне вот ещё что в голову пришло… Охранитель книги потратит на это немало времени, можно сказать, посвятит артефакту свою жизнь… Будет справедливо, если этим займутся те, кто всё затеял, но мы с вами незаслуженно обходим ещё одно действующее лицо. Вивиан, прошу вас, скажите своё слово.

– Мне не хватает того же, чего и вам: знаний о свойствах книги, – незамедлительно ответила она. – Роберт, вы всегда были любознательны и открыты всему новому… Я не нахожу в себе такой уверенности, оставаясь наедине с книгой. Однако, – голос мадам дю Белле стал твёрже, – я не хочу, чтобы кто-то нёс такую ношу в одиночестве. Особенно вы.

Арман растерялся. Он старался уследить за её мотивами, рациональными и стратегическими, и в итоге уткнулся в такое… тёплое чувство. Похоже, Вивиан не врала и в самом деле переживала за Роберта.

– Ну что вы, – пробормотал он и поморгал, не зная зачем, просто так же делал пан Росицкий. Хартманн не упоминал об этом прямо, но в погоне за образом наивного доброхота он одолжил немало привычек у своего чешского приятеля, чем Арман успешно пользовался в минуты затруднений.

– Как говорят, – наконец прогудела Чайома, – один в поле не воин. Я бы говорила так: один нигде не воин. Не будет разума в том, чтобы хранитель был один.

– Опять, – разозлился сэр Дерби. – Уж почти договорились, пусть будет один!

– Чайома имела в виду другое, – поспешил объяснить пан Росицкий. – Она хотела сказать, что, когда мы отдадим книгу кому-то, это не значит, что он останется без поддержки со стороны других магов.

– В самом деле, это было бы неразумно, – согласился Арман и теперь посмотрел на Чайому. Её было трудно понимать, но Арман не чувствовал себя в безопасности под взглядом этой женщины: иногда она смотрела насквозь, как сам Хартманн.

Опасения подтвердились.

– Моё уважение имеют все присутствующие, – медленно сказала она, – но не моё доверие. Если мы уже голосуем, я говорю «нет».

– Спасибо за честность, – Арман учтиво склонил голову. – Я всегда прислушивался к вашему мнению, и не только я. Безграничного доверия не существует, и я был бы немало удивлён, если б обладал им…

– Почему?! – Хольцер аж поперхнулся от возмущения. – Если вы Роберту не доверяете, кому ж вы доверяете вообще?

– Моё доверие принадлежит тем, кто не гонится за книгой, – сказала Чайома. – Но мне ведомо, что подобное мнение приведёт только в тупик.

– А что, по-вашему, он будет делать с книгой? Съест он её, что ли?

– Книга чародеяний дарует власть над многими. Роберт часто говорит о германском единстве, хотя мы предпочитаем не видеть границ людских. Мне не нравится, что то и другое соприкасается в одном человеке.

Арман предполагал, что этот долгожданный момент вышибет из него последние остатки храбрости, но сейчас только подумал с ледяным цинизмом: ну надо же, не прошло и года. Зря ли, не зря ли, Хартманн действительно не делал тайны из того, что предпочёл бы Германскому союзу единое государство, большое и могучее: вслед за отцом, королём и многими другими он считал многовековую раздробленность слабостью народа, некогда великого, но вынужденного теперь уворачиваться из-под сапог более сильных, шагающих по Европе. Когда Роберту стукнуло сорок, он, поистине любознательный и открытый всему новому, без зазрения совести вписался в молодёжное общество, разделявшее эти идеи, и неделями спорил с Эрнестом Хольцером – увы, сам Эрнест соображал туговато, да и австрийский канцлер был против… А зря, какой потенциал! Особенно с магией, о чём не знали обыватели, но были сполна осведомлены власть имущие. Хартманн старался быть объективным в своих записках, но его откровенно раздражало то, что верхушка упускает такую возможность – то под влиянием церкви, то из-за иных глупых предрассудков. Когда он увлекался, оседлав любимого конька, идея перетащить на сторону Пруссии не только национальное, но и колдовское преимущество становилась почти прозрачной. Сам по себе он мог немного, а вот перед хранителем всея магии открывались возможности поистине головокружительные – так в выигрыше останется и родина, и тот, кто сделал ей столь щедрый подарок.

Ему было что сказать: Хартманн не упускал случая порассуждать о том, как на самом деле на них повлиял пресловутый император. Есть мнение, что Наполеон стравил мелкие германские княжества между собой, спровоцировал эдакое братоубийство. Есть мнение, что он невольно подсобил грядущему единству, хотя пока им даже не пахнет. Есть мнение, что именно Прусскому королевству надлежит собрать под своим крылом весь народ. В голове Армана фонтаном забили все эти идеи, обиды и чаяния, ему не принадлежащие; он знал, что Хартманн далеко не один так думает, что мысль витает в воздухе, что немецкие студенты объединяются и требуют… Всё это настолько же не касалось оборотня, насколько ему нужно было понять.

И он понял, пусть и весьма поверхностно, но разглагольствовать сегодня не собирался. Главное, что остальные знают. Ещё важнее, что Арману известно, как далеко простираются желания Хартманна. Где гарантии, что он ограничится объединением? Европейские соседи только и делают, что выкачивают кровь из своих колоний… Арман ненадолго закрыл глаза. Он наконец познал то, о чём ему талдычил Роберт и на что намекал Джеймс Дерби: в современном мире дело добром не кончится. Франция или Германия, Британская или Российская империя, не всё ли равно? Не воспользуется книгой сам Роберт – воспользуется кто-то другой, а уж в человеческой изобретательности сомневаться глупо – даже не понимая, что несёт в себе артефакт, можно наворотить немало бед. Хартманн понимал.

– Однако же, – добродушно хмыкнул сэр Дерби, – однако же, дорогая Чайома, мы действительно в тупике. Тот, кто власти не хочет, книгу не возьмёт, а тому, кто хочет, мы её не дадим? Так, что ли? Разумеется, эти дебаты выиграет человек не только разумный и ответственный, но и амбициозный. И наши с вами амбиции простираются далеко за пределы магии, так было всегда. И я, и Вивиан не меньше, а то и больше любим поговорить о своих соотечественниках… то ругая, то хваля. И вы Роберта поймите, после всего, что наворотил небезызвестный император, трудно остаться в стороне.

– Мы всегда были в стороне.

– Особенно при Ватерлоо, – не без язвительности вмешалась мадам дю Белле. – Нет, Чайома, мы никогда не были в стороне, как и наши предки, и любая вражда между народами оставляла след на нас.

– Тише, тише, – Арман замахал рукой, привлекая внимание. – Прошу вас… Вот сейчас я бы вернулся к вопросу Эрнеста.

– К какому? – обалдел Хольцер.

– Съем я её, что ли, – терпеливо процитировал Арман, и обстановка снова разрядилась смехом. – Вы, друг мой, иногда говорите весьма дельные вещи, просто до них надо докопаться. Раз уж речь зашла о власти и о злополучных землях… Как вы уже сказали, мы никогда не действовали порознь: всегда были колдуны на поле боя, всегда были наши ведуньи в правящих кругах. Что даст мне книга? – Арман приступил к вдохновенному вранью, и врал он без труда: он не имел понятия, как именно Хартманн распорядится книгой, и сам посол любил импровизацию. Оборотень же этот монолог заготовил давно. – В первую очередь – ваше уважение, но до смерти магии во внешнем мире мало что изменится. Ничто ведь не возродит нашу былую мощь, людям это уже не нужно… – Конечно, не нужно, они ведь о ней не знают. Если бы массы прознали о возможности заговаривать оружие, сейчас на улицах любого крупного города начался бы кровавый ад. Такой инструмент должен находиться в надёжных руках, которыми господин посол считал свои, а Арман – любые другие. – Не буду отрицать, что я болею сердцем за своё отечество: пусть сам я не смог пройти отцовскими стопами, он воспитал меня, как считал нужным. – О чём они точно не знают, так это об отношениях с Людвигом – гордость у господина посла имелась, и ещё какая. – Так что некоторые вещи неизбежны, да и с годами мои убеждения только окрепли… Однако всё это никак не касается тех материй, которые мы с вами обсуждаем здесь и сейчас: мы, маги. Я участвовал в создании книги, мой сын погиб за неё, – самое время им об этом напомнить. Слушатели стушевались и уставились кто в стол, кто в огонь, пан Росицкий вздохнул, только Чайома не шелохнулась. – И я отчасти в этом виноват, – а вот здесь не соврал. – Так что готов нести эту ношу… если, конечно, на то будет согласие большинства.

Едва он договорил, все слова стали казаться глупыми и пустыми. Сказанного не воротишь, и Арман молча ждал комментариев: когда оборотень сомневался в себе, он всегда вспоминал – другие видят нас совсем не так, как мы. К сожалению, так высоко он ещё не забирался, такими картами ещё не играл. Не вошёл ли он в противоречие с тем, что говорил раньше? Не вышел ли из роли Роберта? Остальные как будто под впечатлением, но под каким? Сидят и молчат… Большинство даже не задумается, а меньшинство не обманется, как ни старайся. Здесь не один хитрый старый лис, а целая стая, только у каждого – свои интересы. Все надежды Армана были на то, что пожилые колдуны испугаются своенравного артефакта… надежды Роберта, конечно, это его слова…

– Не хочу показаться грубым, – осторожно сказал пан Росицкий, – но справитесь ли вы? Мне, если честно, нехорошо, когда эта штука так долго находится рядом.

– И дастся ли она вообще вам в руки, – скептически добавил сэр Дерби. – М-да, этот момент всё время вылетает у меня из головы.

Угадал. Это не значит, что они не услышали всего остального, но промахов, если Арман их допустил, не заметили. Сердцебиение немного угомонилось, но лоб он всё-таки промокнул: холод холодом, а от нервов в жар бросило.

– Я один из тех, кто её создал, – напомнил Арман и подмигнул. – Уж как-нибудь договоримся. Что до вашего вопроса, пан Михаил… Давайте ещё немного понаблюдаем. Попросим старейшин увеличить временной промежуток, убедимся, хватит ли мне или ещё кому-то из нас выдержки.

Вот теперь точно промахнулся: надо было стрелять в упор. Арман пошёл на попятную, потому что таков был их с Хартманном изначальный план, но не пора ли чуток встряхнуть упрямых стариков? Пусть будет так, сэр Дерби отлично высказался по поводу амбиций. К тому же, оборотень держал в голове и то, что он сам не вечен, и роль его – всего лишь роль, а финал спектакля написан давно и только ждёт своего часа.

– Итак, – с напускной весёлостью сказал Арман. В ушах неприятно зашумело, и он усилием воли и парой глубоких вдохов отогнал несвоевременные ощущения. – На данный момент с кем соперничает ваш покорный слуга? С вами, дамы, не так ли?

– Я бы пока воздержалась, – уклончиво ответила Вивиан.

– Не выйдет воздерживаться бесконечно, – упрекнул её сэр Дерби. – Признайтесь, вам трудно сделать выбор между Францией и другом.

– В отличие от вас, я хотя бы пытаюсь выбирать, – с достоинством ответила мадам дю Белле, и англичанин поёжился. – А не бездумно переложить ответственность на чужие плечи. Верно, Роберт мне друг, как друг мне Франция, что бы с ней ни происходило. Но я не стану пользоваться колдовством во внешнем мире больше, чем то позволяет наша договорённость с людьми, и ещё меньше я хочу ошибиться.

Очаровательно, подумал Арман. Наверняка Вивиан врала так же, как и он сам. Владеть книгой чародеяний и ни разу не воспользоваться ею в своих целях? Для такого и в самом деле нужен кто-то вроде Берингара или его отца, только такой человек и не согласится никогда.

– А вы, Чайома? – поспешил вмешаться Арман. Он торопился, потому что чувствовал себя неважно и не знал, сколько ещё выдержит. – Ну же, мне любопытно. Кому бы вы доверили столь ценную вещицу? Ваша точка зрения мне ясна, точка зрения, но не ответ. К сожалению, мы ищем именно его.

Чайома сказала именно то, о чём он думал минутой ранее:

– Юрген Клозе.

Все промолчали. В тишине трещал огонь, изредка по окнам стучали градины.

– Он – лучший выбор, – продолжала Чайома, – и я не имею сомнений: как раз поэтому он сейчас не с нами.

Тут она угадала: Юргена устранили заранее отчасти намеренно, отчасти по воле случая, чтобы он не мешал сейчас. Роберт и прежде недолюбливал его, как понял Арман, и в их дружбе было столько же искренности, сколько честности в сегодняшнем посольском разговоре. Очередная насмешка над собой, злобная и отрезвляющая, как оружейная комната в доме посла. Юрген, в отличие от Берингара, мог бы книгу и принять и оберегал бы её, как рыцарь свою честь; а может, это были просто мечты Армана, который надеялся передать артефакт ему.

– Гм. Виновен Юрген или нет, общественность не обрадуется, если он выйдет на волю раньше, чем мы с вами решим вопрос, – пробормотал сэр Дерби. – Ошиблись мы или нет, а отступать уже поздно.

– Тогда его потомок.

– Ага, книга чародеяний в одном доме с Адель Гёльди, – хохотнул Хольцер. – Так и вижу! Опять что-нибудь взорвётся… Нет, я думаю, Роберт прав насчёт молодёжи: пусть займут своё время чем-нибудь другим.

– Эта молодёжь уже потратила часть своей жизни на книгу, так же, как и вы, – намекнул пан Росицкий. – Они по меньшей мере заслужили наше доверие.

Снова началось… Арман хотел было вмешаться, но понял, что ему не хватает воздуха. От недосыпа его благодушно избавил Хартманн, всё остальное свалилось разом, видимо, последней каплей стал этот напряжённый разговор. Он не успел ничего предпринять, не успел даже подумать, и после провала в черноту обнаружил себя лежащим на деревянной скамье с каким-то валиком под головой. Голоса доносились издалека, метель и ту он слышал гораздо лучше. Свистит, свистит, свистит… Проклятое пламя, так туго ему ещё не приходилось. Не потерял ли облик? Арман попытался сесть, но чья-то рука надавила ему на плечо. Он срочно хотел знать, как он выглядит. Не дай древний дух, чары слетели из-за потери сознания… это ведь не исключено…

Когда зрение немного прояснилось, Арман повернул голову, чтобы узнать, кто с ним рядом. Мадам дю Белле и пан Росицкий. Ни о чём не говорит… Кто он? Как выглядит, на кого похож? Арман едва не сошёл с ума от страха, вспомнив, что после обращения в писаря его черты исказились до неузнаваемости – ни оборотень, ни жертва… Если он выдаст себя сейчас, он вообще никак это не объяснит. Сердце упорно пыталось выскочить через горло.

«Жертва», забавно. Юный Хартманн тоже называл жертвами тех, на ком пробовал своё колдовство…

– Робби, – с облегчением, которое Арман разделил полностью, позвала его Вивиан. – Как ты?

Всё ещё Роберт, это хорошо. Но лучше немедленно вернуться в свои покои, спасибо телу за повод… Только сможет ли он? Сейчас Арман чувствовал себя откровенно паршиво, он даже сесть не мог, не говоря уж обо всём остальном.

Но это было не его тело, не его сердце. Он в состоянии обмануть не только глаза – пусть тело знает, что ни старость, ни усталость не принадлежат ему. Арман Гёльди от такого не умрёт! В том числе поэтому он здесь, ведь Роберт Хартманн в настоящем своём облике устал бы раньше. И они оба должны довести игру до конца.

Арман приподнялся на локтях, спокойно и уверенно сел. Все присутствующие не смогли скрыть своего удивления.

– Роберт, – воскликнул сэр Дерби: он вернулся со стаканом воды. – Как славно! Я уж испугался…

– Ничего страшного, – Арман заставил себя улыбнуться, и он знал, что это необычайно преобразило бледное отёчное лицо. Он только что показал, что вполне себе вынослив, несмотря ни на что, ведь немолодой человек не оправился бы так скоро. Встать Арман решил без посторонней помощи, опершись только на трость. Голова закружилась и общая слабость едва не сбила его с ног, но делать вид, что всё в порядке, оборотень умел прекрасно. И это стоило всего, особенно уважения, которое выказали окружающие его послы. – Тронут вашим беспокойством… Я, конечно, отправлюсь отдыхать, но вы можете спать спокойно.

Да, доверять артефакт старому больному человеку не кажется такой хорошей затеей. Но если этот человек покажет, что он выдерживает и себя, и книгу, и общественное давление, лучшего варианта им не сыскать! Ведь Хольцер труслив, а Юрген под замком… Какое совпадение, Юрген тоже поймал пулю ногой, только в другом бою и в первых рядах…

– Мы все тебя проводим, – решительно заявил Хольцер. Проклятое пламя, только этого не хватало, подумал Арман с нездоровым весельем. Хольцер уже впал в детство и возвращаться явно не планировал. Конкурентом меньше!

– Эрнест, это неразумно. Мы и в коридоре-то не поместимся, – упрекнул его пан Росицкий и обернулся в поисках помощи. – О нет, они убежали за знахарями…

– Не стоит, все лекарства у меня в комнате, – легко соврал Арман. – Эрнест, я весьма тронут, но зачем выполнять чужую работу? Здесь есть крепкие молодые люди, которые как раз и должны меня проводить.

– С большой охотой, господин посол, – раздался голос Милоша, – когда другие господа послы соизволят немного расступиться. Честное слово, вы его там окончательно задушите.

В самом деле, Армана обступили все, кому не лень. Неудивительно, что дышать тут было нечем… Пан Росицкий вполголоса выговаривал сыну за непочтительное отношение, но тот только отмахнулся.

– Хочу двоих, – закапризничал Арман. Он не мог позволить себе согласиться на одного Милоша, не дай древний дух, ляпнет что-нибудь не то. Не дай древний дух, Милош заметит подмену, он ведь хорошо его знает и был рядом в такие моменты… – Не подвергаю сомнению ваши достоинства, молодой человек, но если я упаду, лучше вас будет двое. Нести удобней…

– Как скажете, господин посол, – легко согласился Милош и кликнул Небойшу, который до того момента оставался в стороне. – Устроит?

– Более чем, – сказал Арман, смерив их обоих скептическим взглядом вредного старика. – Ну ладно, будет. Кого я обокрал, друзья мои?

– У нас в достатке хорошей стражи, – успокоил пан Росицкий, которого как раз охранял Небойша. – Уверяю вас, со мной ничего не случится…

Ещё пять минут обмена любезностями и расспросов о здоровье, и его наконец отпустили с миром. О книге больше никто не заговаривал. Арману казалось, что он вот-вот рухнет снова, ноги перестанут слушаться или слетят чары, но он продолжал притворяться, и это работало: даже недоверие Чайомы показалось ему исполненным уважения. Нужно будет спросить у Хартманна, как он справляется с подобным состоянием. К вечеру становилось хуже, а утром всегда находились более насущные вопросы…

Когда Арман закрыл дверь за своими провожатыми, он снова запретил себе садиться и поплёлся в туалетную комнату, не раздеваясь. Его била дрожь, пока он умывался, но оборотень успокаивал себя тем, что скоро всё пройдёт. Не прошло. Тело, вымотанное до крайности самой метаморфозой, повторявшейся изо дня в день, и чужой болезнью, чувствовало себя не лучше, а то и хуже, чем прежде: Арман уже был собой, и всё равно его тошнило, кружилась голова, озноб переходил в какую-то совсем нехорошую трясучку.

Ничего не соображая, он на ощупь устроился прямо на полу туалетной комнаты, подстелив одежду Хартманна и сунув под голову свёрнутое полотенце: дойти до постели совсем не было сил. Больше всего на свете Арману хотелось провалиться в сон или отключиться напрочь, но прошло ещё несколько мучительных часов, прежде чем он наконец забылся.

***

Небойша оказался умнее. Мало того, что выцепил себе самого приятного посла, так ещё и спать пошёл сразу после совещания. Милош расстался с ним в коридоре, когда они довели Хартманна до двери и убедились, что старик не отправился к праотцам, и сам пошёл не в спальню – крохотную, но отдельную, спасибо маминой фамилии! – а куда глаза глядят. Замок Эльц не был Прагой, которой Милошу отчаянно недоставало, и гулять здесь было негде, поэтому он ограничивался бестолковым брожением по коридорам и внутреннему двору, чем изрядно всех достал. Нареканий это не вызывало лишь в тех случаях, когда он выгуливал своего посла, но Хартманн со своей ногой не очень-то годился для шастанья по замку, хотя общаться с ним было интересно. Короче, скука и тоска.

Чем больше времени Милош проводил в этом грешном замке, тем больше в нём копилось раздражение. Может, если б он не прицепился к одному из самых болтливых и важных послов, то не слушал бы всю муть, которую они разгоняют на своих собраниях, но увы! Волею судеб, а точнее, собственных капризов Милош оказался в эпицентре событий и был неприятно удивлён тем, что видел и слышал. Все были правы: и папа, и Корнель, и другие, кого он когда-либо слушал более чем вполуха. Старшие маги попусту сотрясали воздух и не могли прийти ни к какому решению, а время шло, мороз крепчал, книга жила своей жизнью и вообще… Если б можно было взять и выстрелить, если б это решало все проблемы… Нет, решения вопроса не было и у самого Милоша, но он его не искал. Он просто невероятно устал от окружающей его ерунды, но устал не так, чтобы скиснуть и умолкнуть, а так, чтобы кому-нибудь врезать от души.

Немцев в замке хватало, чтобы врезать без повода, но под влиянием Хартманна Милош стал относиться к ненавистной нации немного терпимее. Вот попадаются же приличные люди, кроме Берингара! Господин посол на второй взгляд был не так уж прост, но Милош не очень-то его боялся – угроза, если честно, так себе. Однажды он спросил прямо в лоб, когда они обсуждали истоки магии:

– И какие же силы подвластны вам, господин посол? Если не секрет.

– Не секрет, – охотно ответил Хартманн, – но вам я не скажу. Есть вещи, которые раскрывают только перед врагами… Разве ж мы враги?

В той беседе это был не самый интересный момент: старейшины не соврали, прусский посол оказался рьяным теоретиком. Во всяком случае, историю колдовства он собирал по крупицам ещё до того, как затеяли весь этот бардак с книгой (пожалуй, поэтому он делился ею так неохотно, но старейшины не пожалели времени на уговоры: раздел о древнейшей истории магии, один из первых в книге чародеяний, был составлен по большей части им). Хартманн сумел разложить по полочкам то, что матушка объясняла один раз и на чистой интуиции: почему мы клянёмся древним духом вместо бога и что это вообще такое.

– Первые духи природы, легендарные существа, – рассказывал Хартманн, когда они сидели в углу общего стола и лакомились кофе с булочками. Рядом ошивался любопытный серб и неразлучная пара амбалов – телохранителей Хольцера. – Считается, что именно они поделились своими силами с достойнейшими из женщин, и так появились первые ведьмы. Как вы можете догадаться, прежде всего наши колдуньи подружились с животворящими материями, такими как огонь и вода, земля и травы, воздух и звёзды. Потом, годы спустя, ведьмы развили свои способности до того, что смогли потихоньку влиять на человеческое тело, подчинять себе животных: чаще всего в услужение брали кошек, потому что с ними, как с себе подобными, было проще договориться. Псы, козлы, змеи и вороны, все твари, с которыми связывают колдовство несведущие, пошли из тех времён – уж не знаю почему, но так повелось. Позже в обиход вошли первые зелья, ну а потом, когда магия малость окрепла, она по наследству распространилась на мужчин.

Австриец справа от Милоша недовольно фыркнул, и Милошу захотелось пересесть.

– А вы как думали? – дружелюбно осведомился Хартманн, по-птичьи отщипывая крошки от своей булочки. Иногда Милошу казалось, что он питается только водой и собственной болтовнёй. – Прежде всего жизнь, а уж потом смерть; таков неизбежный ход событий. Мы ведь с вами, друзья мои, жизнь множить не способны, а это самое главное.

– Должен сказать, какой-никакой вклад мы всё-таки вносим, – деликатно заметил Милош. Посол хмыкнул в ответ.

– Ну да, именно что скромный вклад. Дело-то нехитрое, – соседей разнесло: кто заржал, кто возмутился, только сидевшая чуть поодаль Чайома покивала с уважением. – Вот как-то так и выглядели первичные ритуалы. Читал я одну жуткую вещицу, кажется, старейшины так и не захотели включать её в книгу… Первичное слияние древнего духа и тела женщины было весьма болезненным процессом, но следующие поколения этого избежали, а затем магическая сила множилась сама по себе, передаваясь с помощью нашей крови из поколения в поколение, как среди женщин, так и среди мужчин.

– Никому не ведомо, насколько это верно, – заметила Чайома.

– В самом деле. Поэтому, полагаю, та рукопись и вызвала столько нареканий… И тем не менее, это объясняет, почему наша с вами боязнь конца магии оправдана сполна.

– Почему, господин посол? – переспросил Небойша. Он, как и остальные, немного напрягся от такого перехода к грядущей катастрофе.

– Ну, – Хартманн потянул время, отпил кофе, поморщился и снова заговорил. – Древних духов-то больше нет. Они полностью растворились в нашей с вами крови, и призвать их заново не получится. Природа уже не та, люди с каждым днём и часом подминают под себя земли, загрязняют воду, тянутся к небесам, прокладывают дороги через леса… Нет, друзья мои, возродить ЭТО мы уже не в силах. Остаётся лишь оберегать то, что осталось, чем мы, собственно, и занимаемся.

Может, кто-то это и знал, Милош услышал столь подробное объяснение впервые и остался под впечатлением. Он много слышал прежде о роли ведьм и женщин, о том, что дар жизни и природы принадлежит только им, а всяческие драки, предсказания, воздействие на разум – в основном мужские игрушки, но не связывал всё это ни с международным ругательством, ни с самой историей колдовства. Хартманн оговорился, что, мол, это не обязательно было так, но давным-давно читанная им обгоревшая рукопись – едва ли не единственный источник. Милош заинтересовался этой темой, поприставал к старейшинам и к отцу, но вскоре ему надоело, и скука вернулась с новой силой. Папа вечно был занят, Хартманн быстро уставал и редко баловал их такими лекциями, так что делать было нечего.

Ещё Милош пытался возобновить знакомство с Чайомой, уверенный, что в детстве она ему чем-то нравилась. Увы: он по привычке рассказывал себе сказки, потому что забыл, как всё было на самом деле. После первой встречи с большой и страшной «тётей Чомой» он проревел три часа кряду и ещё неделю засыпал только с зажжённым светом, да так, чтобы Корнель обязательно держал его за руку. Напрасно пан Михаил увещевал младшего сына, что Чайома пользуется крысиными, а не кошачьими трупами, что кровь нужна младенцев, а не глупых пятилетних мальчиков, что в темноте прячутся не зубастые монстры, а всего лишь призраки погибших насильственной смертью – ничто не могло утешить маленького Милоша. Потом он сам дорос до колдовства и за всеми рогатками, свечками и выкопанными на заднем дворе черепками как-то успокоился. И забыл. Только Корнель помнил всё, но добросовестно молчал: не хотел получить подзатыльник от младшего брата.

На сей раз обошлось. Милош не придумал, с каким вопросом подойти к Чайоме, и попросту махнул рукой.

Теперь он снова остался один, если можно говорить об одиночестве в замке, битком набитом колдунами. В коридорах тут и там попадались часовые, и Милош злорадно топал мимо, наслаждаясь тем, что сегодня не его очередь дежурить. И шёл бы спать! Но сон не шёл навстречу, поэтому ноги сами понесли его вниз, к книге. Старейшин там не оказалось, а ночная стража состояла из нескольких пруссаков, среди которых Милош обнаружил Берингара.

Странно, обычно он на ночь не остаётся, либо проводя время за разговорами с советом старейшин, либо возвращаясь домой, где его ждала Адель. Милош немного потоптался на пороге, а потом вошёл в сырой промозглый зал, в котором плавало неприятное синеватое сияние. Книга лежала тихо и никого не трогала, сегодня от неё вообще ничего особенного не исходило – из того, что мог почувствовать Милош. Ну и ладно, не всё коту колдунство.

– Добрый вечер, господин Росицкий, – проскрежетал справа неприятный голос. Милош обернулся, не дойдя до Берингара, и увидел физиономию сержанта Хубера, которую здешнее освещение делало совсем уж несимпатичной. – Кажется, сегодня не ваша очередь дежурить в нижнем зале.

– Добрый вечер, – Милош заставил себя поздороваться в ответ, но на дальнейшую вежливость его терпения не хватило. – И что, это как-то мешает мне находиться здесь? За книжечку не беспокойтесь, сержант Хубер, я с ней за пазухой по Дрездену бегал.

Не только он, и не совсем за пазухой, и не то чтобы в Дрездене, но кто проверит? Хубер злобно засопел в ответ.

– Если у вас какое-то дело…

– Да, у меня дело. Вас подменить. Говорят, – Милош коварно понизил голос, – говорят, вы приболели, у вас тяжёлый насморк. Вам надо отдохнуть…

Сержант Хубер обалдел от такого заявления, но тут к ним приблизились остальные: Милош услышал шаги, одинаково чеканные, но различные по тому, как их обладатели впечатывали пятки в пол. Это оказались двое – добродушного вида громила, с которым Милош сталкивался прежде, и Берингар, казавшийся на фоне своего спутника-медведя тонким прутиком, хотя и железным. Если так подумать, они часто оказывались рядом, и чеха неожиданно осенило: не друзья ли? Остальные стражники Бера по разным причинам избегали, да и он сам не искал с ними встреч, кроме деловых, а этот сержант размером с мамин шкаф был румяным и улыбчивым исключением.

– Сержант Хубер, немедленно отправляйтесь отдыхать, – сказал Берингар, услышавший последнюю часть разговора. – Поскольку я не вправе вами командовать, считайте, что это дружеский совет.

Хубер шумно перегнал воздух из одной ноздри в другую. Неизвестно, что ударило по нему больше: то, что Берингар ему приказывал, или то, что намекнул на дружбу. В дело вступил здоровяк:

– В самом деле, выглядите неважно. Идите наверх, господин Росицкий вас подменит…

Милош сам не знал, зачем в это ввязался, теперь придётся стоять до утра. Всё равно интереснее, чем слушать посольскую кашу!

– Я здоров, сержант Лауфер, – проскрипел Хубер, постепенно становясь из бледно-синего багровым. – Это… это…

– Проводи его, Пауль, – попросил Берингар. – Мы здесь справимся вдвоём.

– Я сам дойду!

Милош заметил, как Берингар и Пауль Лауфер обменялись быстрыми взглядами и, похоже, поняли друг друга. Плечистый сержант кивнул и решительно взял под локоть одуревшего от такой наглости Хубера.

– Мне несложно. Пойдёмте-ка…

– Наконец-то я могу задать тебе важный вопрос, – шепнул Милош, когда эти двое ещё не покинули зал. – Почему Хубер всё время пыхтит? Я так-то пошутил, но не совсем…

– Он не пыхтит, – вполголоса ответил Берингар, отвернувшись от дверного проёма и скрывшихся в нём соратников. – Сержант Хубер никогда не отличался острым нюхом, а среди следопытов это качество весьма ценится. Полагаю, он просто старается его развить, хотя со стороны это в самом деле напоминает насморк.

Милош с облегчением рассмеялся и хлопнул его по спине, Бер никак не среагировал. Может, виноват синий свет, но вблизи приятель казался уставшим, едва ли не истощённым, словно и его происходящее в замке выматывало до крайности.

– Всё в порядке? – спросил Милош.

– Да.

– Я имел в виду, у тебя лично.

Берингар посмотрел на него не сразу, как-то заторможенно, и коротко ответил:

– Устал. Не обращай внимания.

Милошу ничего не стоило послушаться, но тоскливая однообразная служба и отсутствие постоянных собеседников вкупе довели его если не до ручки, то до состояния, в котором море было по колено, а горы – по пупок. Поэтому он отправился обходить постамент с книгой в полушаге от Берингара и продолжил расспрашивать:

– Дома что-нибудь стряслось? Ты же единственный возвращаешься, это мы тут торчим, как лысые пни. Дурные вести?

– Нет, – ответил Берингар и сделал слабую попытку поддержать разговор: – Почему лысые?

– Не знаю, – Милош пожал плечами. – Мне бы не хотелось, чтобы пни были волосатыми.

Они сделали ещё несколько кругов, остановились. Милош подпирал стену, надеясь, что одежда не отсыреет от этих вечно потеющих стен, Берингар смотрел на книгу, хотя мыслями витал явно где-то далеко. Наверное, скоро вернётся сержант Лауфер, если сможет убедить Хубера, что тот в самом деле болен.

– Этот парень, ты назвал его по имени. Вы друзья?

– Да, – то ли Бер не счёл эту тему интересной, то ли в самом деле устал, потому что длиннющей истории знакомства и нежной дружбы не последовало. – Служили вместе. Раз уж ты об этом заговорил…

Милош встрепенулся, обрадовавшись хоть какому-то участию.

– О чём? Я весь внимание.

– Скажи, ты давно не получал писем от Армана?

Вопрос немного удивил. Арман ещё в ноябре известил всех, кого счёл нужным, о своём отъезде, а потом исхитрился прислать весточку с юга – рассказывал, как нынче лечат от всяких хворей у людей. Недомолвок хватало, но все к этому привыкли, к тому же в личном письме Милошу Арман очень просил, чтобы его оставили в покое – то есть, вежливо намекал, что хочет отдохнуть от всего и вся и пожить немного там, где его никто не знает. Тоже ничего удивительного.

– Только осенью, но не будет же он сюда их писать. А что? Адель волнуется?

– Нет, – лаконичные ответы начинали раздражать. Берингар явно чего-то недоговаривал, и это при том, что обычно он говорил слишком много.

– И? – огрызнулся Милош. – Что дальше? Или это всё, что ты хотел сказать?

– Я не уверен, что это стоит обсуждать, – отозвался Берингар и суховато добавил, поглядев на него искоса: – И теперь жалею, что вообще начал. Ты недоволен, а я сомневаюсь…

– Так не сомневайся, скажи как есть. С Арманом что-то не так?

– Надеюсь, что всё так, – он явно старался давать ответы получше, но Милоша они не устраивали. – Мне бы не хотелось делать поспешных выводов.

– Говори, – потребовал Милош. Со стороны его голос был резок и холоден, но сам он этого не слышал.

Берингар задумчиво посмотрел на него, на сей раз без тени раздражения или досады, и ещё немного помолчал, собираясь с духом, как перед атакой. Наконец он сказал:

– Арман писал о том, что передумал и хочет на время устраниться от всей суматохи с книгой. Мы всё поняли, приняли и согласились, но я почти уверен, что на самом деле он… не устранился.

– Что ты имеешь в виду? – Милошу казалось, что от скуки его мозг зачерствел, а теперь заработал с бешеной силой, разогнавшись, как лошадь на скачках. Мысли явно опережали логику, но он этого не заметил. – Будь добр, выражайся поточнее, как ты любишь, а то мне кажется, что ты его в чём-то подозреваешь. Не устранился – значит, как-то связан, но если мы об этом не знаем, то что?

– Ты прав, я бы предпочёл выразиться точнее, но не уверен, стоит ли. Если я ошибаюсь, это будет грубым оскорблением, не более. Если я не ошибаюсь, то мне стоит промолчать и не выдавать его раньше срока.

– Что? Ты? Хочешь? Сказать? – напирал Милош, выделяя голосом каждое слово. Если б он сейчас мог соображать, то всяко остановился бы, но непонятная, невесть откуда взявшаяся злоба клокотала внутри и едва не хлестала из ушей. И направить её он мог только на одно живое существо. – Ты хочешь сказать, что Арман – предатель?

– Нет, но…

Нет, но да. Берингар плохо врал, потому что обычно предпочитал обходиться правдой. Милош смотрел на него, не веря своим глазам, и понимал, что имеется в виду именно это.

– Послушай, – на этот раз Берингар опередил его, почувствовав угрозу. Его собственное лицо оставалось бесстрастным и вместо решительности или гнева склонялось к выражению печальному, почти обречённому. – Ты не даёшь мне сформулировать мысль до конца. Я почти уверен, что Арман нас обманывает и это напрямую связано с книгой, но это не значит, будто он…

Дальше Милош уже не слушал. Усталость, раздражение, досада, неприязнь и прочие мелкие гадости, копившиеся внутри с самого прибытия в замок, соединились и требовали выхода. Милош считал, что полностью владеет собой, хотя на самом деле им владела буря эмоций и что-то другое; но рука его, когда он вытащил пистолет, не дрогнула.

– Милош, – Берингар не шелохнулся, только перевёл взгляд на его руку. – Опусти оружие.

– Нет!

На этот раз Милош обратил внимание на свой голос: высокий, пронзительный, полный звенящего гнева… Чужой. Он ли это? Что вообще происходит? Он не знал. Единственное, что сейчас известно точно – человек напротив обвиняет его друга. Всё, что было между ними самими, вообще не имело значения, и Милош, ведомый ослепительной волной ярости, выстрелил.

Потом, когда это кончится, он придёт в ужас от того, что натворил; потом он не сможет объяснить себе, как такое вообще пришло ему в голову, но пуля была заговорена на точное попадание и мгновенную смерть. То, что она срикошетила, было чистым чудом… точнее, не чудом, а непревзойдённой защитой чужой стали. Сверкнула молния; это Берингар выхватил свой парадный клинок и отразил удар им, отразил точнейший выстрел лучшего стрелка, который не мог промахнуться. Лёд не побеждал огонь, но защищал от смерти.

– Его нет дома, – в перерывах между выстрелами Берингар бросал короткие фразы, пытаясь достучаться до Милоша. Всё, что отделяло его от верной гибели, это военная выучка и привычка: сначала дело, эмоции – потом. – Я точно знаю, потому что забирал Мельхиора. Его нет нигде, – очередной взмах клинка, невозможный рикошет, в стене ненадолго вспыхнула искра и погасла, съеденная волглой синевой. – Ни в одном итальянском санатории, которые подходят под описание.

– Откуда ты знаешь?

– Я писал им, – снова треск, грохот, отдающееся от стен эхо. Странно, что никто ещё не прибежал на шум. – Некоторые проверил лично. Следов Армана там нет, как нет и новых писем…

– А здесь, значит, есть следы?

– Тоже нет, – под его натиском Берингар отступал к стене, чтобы не переводить огонь на книгу. Милош ясно видел его лицо – бледное, решительное, но обречённое, как будто всем был ясен исход этой битвы. Почему «как будто», расклад очевиден – Милош сильнее, и он убьёт его… Милош всё это видел, но пока не понимал, продолжая действовать под влиянием разрушительной злости. Для Берингара покорное отступление тоже было странным, он как будто смирился заранее с такой нелепой смертью, никак не пытаясь себе помочь. Только говорил. – Но следы, магические следы, это далеко не всё. Сильное колдовство способно их скрыть. Милош, прошу тебя… хотя… – Его голос дрогнул, а рука медленно опустилась, всё ещё сжимая клинок. Такой безысходной печали в глазах Берингара Милош ещё не видел. – Мне всё равно. Жить или умереть… стреляй, если тебе так хочется…

Только удивление от увиденного несколько отрезвило Милоша: он не остановился совсем, но промедлил, воспламеняя последний в стволе заряд. Потом сзади послышались шаги – знакомые, тяжёлые. Сержант Лауфер.

Милош ощутил острую боль в руке, пистолет грохнулся на пол, а его самого скрутили и швырнули на каменный пол. Теперь боль иглой пронзила колени. Где-то в глубине души он уже понимал, что заслужил, но в голове зияла пустота, похожая на дырку в рукаве. Ярость не отступила – залегла в засаде.

– Что мне делать? – отрывисто спросил сержант Лауфер. Он обращался к Берингару.

– Всех на улицу, – ответил Берингар. Никто на всём свете не знал, скольких усилий ему стоило произнести эти слова, отрешившись от собственных чувств, отдать единственно верное распоряжение, когда не слушался разум. – Живо.

Пауль Лауфер не задавал лишних вопросов: он сгрёб в охапку их обоих, что не составило здоровяку особого труда, и потащил наружу, прочь из зала. Книга зло светила им в спину, и Милош догадался, что произошло. На лестнице пришлось отвлечься и немного потолкаться, иначе бы Пауль проволок его головой по ступеням, и в конце концов все трое оказались во внутреннем дворе.

Здесь было тихо. Непроглядную ночь прорезали факелы на стенах, и пламя на них не отливало тошнотворной голубизной. По углам двора аккуратными кучами высились сугробы, расчищенные скамьи слегка припорошило свежим снегом. Туда-то, на скамью, сержант Лауфер сгрузил свою ношу, и Милош заметил, что его усадили грубее и резче. Он запрокинул голову: на разгорячённое лицо опускались снежинки, с шеи сполз платок, кожу щипал мороз. На воздухе мысли прояснялись, и чем больше они это делали, тем сильнее Милош осознавал, какой ужас только что произошёл. Хуже было только то, что едва не случилось, но сержант вернулся вовремя.

– Это книга, – первым заговорил Милош. Ему хотелось поделиться своим открытием, но ещё больше – оправдаться. – Кажется, она сегодня не в духе. Мы стояли слишком близко и… она как-то повлияла на нас.

На Берингара он смотреть не решался, поэтому перевёл взгляд на Пауля. Тот стоял напротив скамьи, скрестив руки на могучей груди, и хмуро слушал.

– Помните, как она себя ведёт? – Милошу не понравилось, как все молчат, и он продолжал рассуждать вслух. Внутри было гадко и как-то страшно, всё остальное выжрала ярость, бесследно растворившаяся в морозной ночи. Пламя в ладонях остывало, только в ушах ещё слышалось эхо выстрелов. – То лечит, то калечит. Иногда рядом с ней петь и плясать хочется, а иногда – сбежать подальше… я сам эту разницу заметил… И старейшины говорили, что так бывает.

– О таком эффекте старейшины точно не говорили, – сказал Пауль Лауфер. В эту минуту он ничем не напоминал добродушного мишку, каким казался прежде: того и гляди убьёт.

– Да я не хотел, – в отчаянии воскликнул Милош, обернувшись к Берингару. – Я бы в жизни этого не сделал! То есть, сам бы не сделал… – Это оказалось не так страшно, потому что Берингар сидел рядом, подавшись вперёд и опустив голову: не приходилось сразу смотреть ему в глаза. – Я не хотел, – повторил Милош. Больше ему сказать было нечего, раз они не верят…

– Это правда, Пауль, – вполголоса сказал Берингар, продолжая смотреть куда-то себе под ноги. – Книга повлияла на нас обоих.

Сержант недоверчиво покачал головой и отошёл, чтобы кликнуть кого-то от ближайшей двери. Отдав какие-то распоряжения, он тут же вернулся. Ничего не изменилось, но Милошу показалось, что Пауль немного успокоился.

– Как это понимать? – осведомился он. Берингар не ответил, поэтому Милошу опять пришлось выдержать тяжёлый взгляд, полный неприязни. Проклятое пламя, как это выглядело для Пауля? Какой-то богемский хлыщ пытается убить его старого друга! Из-за другого друга, которого здесь нет, а почему… стоп. Не сейчас.

– Если я правильно помню все эти умные разговоры и чувствую магию, – осторожно начал Милош, – эта штука пробуждает в нас самые разные… силы, как сама магия делает из кого-то оружие, а из кого-то знахаря. И то, и другое может и убить, и спасти. Что-то там было написано про переменчивую реку… про источник сил, верно? – Никто не ответил. Милош пытался процитировать кое-что из теоретических разделов книги, но читал эту фразу всего один раз, оттого и помнил довольно плохо. – Я могу ошибаться, но, наверное, дело в том, что меня последнее время всё бесило. Нужен был только повод сорваться, но я же не идиот, по своим стрелять… – Пауль тихо фыркнул. Можно подумать, что с этой частью он не согласен. – Именно это, понимаете? Я был зол, и она воспользовалась моей злостью. Если бы это работало для всех одинаково, мы бы разозлились оба, ведь так?

– Наверное, – неохотно согласился Пауль. За мыслью Милоша он следил с трудом, гораздо больше переживая за то, что произошло.

– Скажи им, чтобы они не подходили близко. Ты же кого-то направил туда?

– Я сказал, чтобы они сменялись каждые двадцать минут. И не разговаривали друг с другом.

– Хорошо, – обрадовался Милош. Интуиция подсказывала ему, что это должно сработать. – Думаю, завтра всё уже будет иначе… кхм… Берингар говорил, что устал. Если моя теория верна, то книга выкрутила его усталость до предела и не дала сопротивляться.

Не последовало ни согласия, ни возражений. Пауль проскрипел сапогами по снегу и опустился напротив Берингара, положив ему на колено огромную ладонь. Милош почувствовал себя лишним, но какая-то крошечная его часть чисто по-человечески обрадовалась – это хорошо, что у их неприступного лидера есть друг, который может вот так вот положить руку и пробормотать утешительные слова. Милош не понимал, что именно он говорит, но голос Пауля был тёплый и сердечный, ему и самому стало спокойней.

– Спасибо, Пауль. Не совсем так, – Берингар предпочёл вернуться к латыни, чтобы понимали все. Сержант Лауфер убрал руку и встал, внимательно прислушиваясь к его словам. – Думаю, Милош прав и скопившееся раздражение вполне могло вылиться во вспышку гнева. Поскольку книга остаётся в первую очередь магическим артефактом, это и спровоцировало выстрелы…

– Я не хотел, – повторил Милош.

– Я знаю.

– Но я чуть не убил тебя!

– Да, ты мог бы, – равнодушно согласился Берингар. – А я и не возражал. Полагаю, только суровая выучка помогла мне продержаться до возвращения Пауля. Привычка тела, только и всего. Что касается причин…

Он замолчал, явно не желая продолжать. Милош не очень-то хотел расспрашивать, но у сержанта Лауфера было другое мнение:

– Мне кажется, в этом стоит разобраться. Тебя тоже что-то злило?

– Нет. Мне просто было грустно, – ответил Берингар. Вид у него в этот момент был слегка растерянный, и Милош подумал, что вряд ли этот парень привык сообщать всем желающим о своих чувствах: Адель могла рассчитывать на такую откровенность, но уж никак не соратники. – Разумеется, я не придавал этому особого значения, потому что мы все заняты более важным делом. Но есть вещи, которые обмануть нельзя. Например, книга чародеяний…

– А что случилось? – участливо спросил Пауль. – У вас обоих? Здесь может быть скучновато, согласен, но я как-то не вижу поводов расстраиваться или злиться.

Милош тактично промолчал: ему не хотелось сейчас говорить о своём отношении ко всей германской нации, ну а остальное – так, мелочи. Накопившиеся… Берингар тоже не раскололся, и сержант Лауфер сменил тему:

– Доложить об этом старейшинам?

– Доложи. Всем сразу не надо, разыщи госпожу Моргану, вряд ли она спит. Утром я составлю подробный отчёт.

– Днём, – поправил Пауль, прежде чем уйти.

– Утром.

– Днём.

Берингар поднял на него голову: Пауль широко улыбался и ждал.

– Хорошо, днём… – Пауль кивнул, развернулся и затопал в сторону двери. Через полминуты его квадратная фигура скрылась в замке, а следы замёл новый снег. – Днём я уже закончу, – вполголоса договорил Берингар, глядя ему вслед, и Милош прыснул.

– Ты неисправим. Нет, а если серьёзно… когда ты успел смотаться на юг? Все думают, ты проводишь кучу времени со старейшинами.

– Ошибочно думают. Мне пришлось пожертвовать парой вечеров дома, но не более того, – Берингар выпрямился, огляделся, зачерпнул руками немного снега. Впервые в жизни Милошу показалось, что умыться снегом – не такая уж плохая идея, но уподобляться он не стал. Вместо этого он спросил, оттягивая разговор о главном:

– И чем вы с ними занимаетесь? Изучаете книгу?

– Насколько это возможно. – Берингар внимательно осмотрел внутренний двор и выходящие на него окна, помолчал, прислушиваясь. – Для совета старейшин я весьма полезен, потому что разбираюсь в вопросе книги, делаю то, что они говорят, и грамотно доношу их путаные мысли для всех остальных. Я со своей стороны пытался выяснить что-то новое, что-то, что от нас скрывали.

– Выяснил? – спросил Милош. Его привело в восторг то, что Берингар, родной поборник честности и правил, вёл свою игру под носом у старейшин, но говорить об этом сейчас было неуместно. К тому же Милош не знал того, что Берингар сказал Адель в отцовском кабинете: «наверное, тогда я в последний раз полагался на других».

– Кое-что. В основном это касается некоторых свойств книги, чар над господином писарем… Ничего такого, что бы помогло понять источник угрозы.

Судя по всему, насчёт угрозы у него имелись свои додумки. Молчание было спокойным, почти умиротворяющим, и всё же Милош решился его нарушить:

– Так что всё-таки с Арманом? Клянусь, я не буду стрелять.

– Конечно, не будешь. Тебе нечем, – напомнил Берингар. Милош тихонько выругался. – С Арманом… я не знаю. Его нет там, где он должен быть, он давно ничего не пишет, при этом он сам сообщил всем нам, что отправился на воды. Ошибки быть не может: он не из тех, кто путает адреса и забывает обещания, значит, это умышленный обман. Не перебивай. Точного адреса не было ни в одном письме. Я знаю, что Арман нам не враг, и вовсе не хочу сказать, что он сделал это с дурным умыслом.

– Так он и не хотел, чтобы мы его искали. Но ложь во благо – это уже больше похоже, – признал Милош. Он бы понял это и раньше, если б был в состоянии мирно слушать. – Но какая именно ложь? Ты думаешь, он где-то здесь?

– Думаю, да, – осторожно сказал Берингар и подождал, но Милош только покачал головой.

– Ты же сам говоришь, что если и есть его следы, то они скрыты сильной магией. Зачем и от кого?

– Не только и не столько от нас. От кого-то, кого мы опасались, я полагаю.

– Опять это, – застонал Милош.

– Я знал, что тебе не понравится.

– Ты снова недоговариваешь… Допустим, Арман здесь, допустим, он ведёт какую-то свою игру и не хочет, чтобы мы об этом знали. Но он же не может провернуть это один. Поверь мне, ни одна почтенная скотина в этом замке не проморгала бы Армана Гёльди.

– Верно, скорее всего, не один, – согласился Берингар и снова сделал настороженную паузу, потом вздохнул. В глубине души он надеялся, что Милош тоже что-то обнаружил, но остался наедине со своими подозрениями. – Я уже сказал, что сомнений больше, чем улик. Я и не хотел говорить тебе всё это, только узнать, не получал ли ты новых писем и не замечал ли кого-то странного в высших кругах.

– Странного? Извини, но они все малость того!

Милош подумал и решительно сказал:

– Нет. Только не те люди, с которыми торчу я, эта вот посольская верхушка… Ты думаешь, он в кого-то превратился, так? Исключено.

– Исключено? Почему? – эхом повторил Берингар. – Арман очень искусен в своём деле.

– В оборотничестве – пожалуй, но он не знает этих людей. Поверь мне, я целыми днями слушаю их разговоры. Если б Арман затесался в посольскую шайку, они бы вычислили его в первые же сутки. Там каждый со своей многочасовой историей болячек, романов и военных побед, у всех свои тараканы и все знают друг друга, как облупленных… Это была бы целая операция! Нет, Бер… Арман, конечно, гений, но такое никому не по плечу.

Дальше Берингар сомневался молча, а Милош всё сильнее убеждался в том, что сам только что сказал. Даже если предположить, что Арману пришло в голову притвориться кем-то и влезть на собрание, он бы не справлялся так долго. И зачем? Его ведь позвали и так!

– Его же и так звали, – напомнил Милош вслух. – В своём облике. Он отказался.

– Возможно, такой расклад был неудобен, но кому из них, – пробормотал Берингар. Он смотрел перед собой и явно видел что-то, помимо замковой стены и хлопьев снега. – Хорошо… Надеюсь, что ты прав. Мне бы не хотелось ошибиться, ведь это касается не только Армана.

– Ну вот и славно. Писем тоже не было, мне бы Корнель сообщил, если что, – Милош искренне верил в то, что Арман отдыхает и лечится на юге, не потому что так было проще. Его недостаточно убедили доводы Берингара, который поделился только верхушкой своих подозрений, не желая опережать события. С большой неохотой Милош был готов признать, что что-то затевается, но ему не хватало наблюдательности и определённой степени недоверия к старшим, коей с недавних пор обзавёлся Берингар.

– Ты не мог бы показать мне предыдущие письма? Я понимаю, что Арман мог делиться с тобой чем-то личным, но это важно. Потом я объясню ему…

– Ничего личного, покажу, – успокоил его Милош. – Честное слово… А те письма, что для Адель, ты тоже читал? Мне просто любопытно.

– Читал. Собственно, мы читали их вместе, так что мне не пришлось задавать неудобных вопросов. У меня ещё тогда сложилось впечатление, будто Арман нас избегает, но я был готов списать это на общую усталость… Разумеется, я не стал говорить Адель о своих подозрениях.

– Вот как, – что-то в его голосе отвлекло Милоша от Армана, книги и вымышленных интриг. – Вы что, поссорились? Как-то я не сложил два и два.

– Нет, всё в порядке, – Берингар ответил своим обычным тоном, но чудовищный выброс странной магии ещё не выветрился до конца – его выдало лицо, по которому снова пробежала скорбная тень.

– Не думаю, – возразил Милош. До этого дня он не думал, что так уж плох в утешениях, но после Пауля чувствовал себя каким-то грубым нахалом. – Гм… Я, конечно, не настаиваю… а, к чёрту! Меня разозлили немцы, куча немцев, идиотские собрания, стариковские запахи, холод по ночам, скука и то, что с Арманом не поболтаешь. Всё, теперь ты тоже должен рассказать, что не так.

К его удивлению, Берингар слабо улыбнулся и сказал:

– Твои методы, как всегда, весьма ведьминские.

– То есть?

– Эффектны и безжалостны.

Милош сделал вид, что ничего не понял, хотя он всё прекрасно понял. Подобным способом добивались правды такие выдающиеся личности, как пани Эльжбета и Адель Гёльди.

– Мне особенно нечего рассказывать, ты и так всё знаешь. Отец всё ещё под стражей, и мне не к кому обратиться за советом. Мамы нет не первый год, но в его отсутствие это ощущается острее, ведь рядом и вовсе никого не осталось, – Берингар говорил отстранённо, как будто про незнакомых людей, но сегодня у него получалось не очень. Милошу стало неуютно: у него все были живы, здоровы и довольны собой, и он уже приучился говорить о таких вещах с Арманом – тот был круглым сиротой, но почти ничего не помнил о своём детстве. Берингар проходил через всё это прямо сейчас, и Милош с трудом представлял себе, насколько это должно быть тяжело.

– Мне жаль…

– Потом кто-то убил Ингрид, – Берингар не услышал его слов. – Это наша служанка, я знал её всю жизнь. Мы так и не поняли, что произошло; я увеличил охрану, оставил везде защитные амулеты, уговорил тётю переехать в наш дом, чтобы Адель не оставалась одна. Пока ничего не случилось, но смерть Ингрид не была случайной…

– Об этом ты не говорил, – насторожился Милош. Больше, чем очередное убийство, его пугало то, что Бер явно не закончил рассказывать.

– Было некогда, к тому же здесь полно лишних ушей. Ещё Адель… – Берингар как будто очнулся и резко замолчал, сжав челюсти. Откровения кончились.

– Вы точно не поругались? – наугад спросил Милош. Он не знал, что сказать, но не мог вот так вот сразу оборвать чистосердечный разговор. Вряд ли Берингар станет выкладывать такое своим соратникам, как бы близки они ни были, пусть хоть ему расскажет.

– Не поругались. Извини, это тебя не касается.

– Я, конечно, могу промахнуться… но если это насчёт детей…

Берингар молча посмотрел на него. Он ничего не спрашивал, но Милош как-то понял, что попал.

– Она никогда их не хотела, – поделился он, чувствуя себя – наконец-то – невероятно полезным. – Мы же в какой-то мере подружились, пока катались все вместе по Европе, помнишь? Ну, Адель в какой-то момент воспринимала меня как ведьму-подружку: не могу не сказать, что мне это льстило… Лаура на эту роль не годилась никак, а тут я. В общем… не знаю, что ты там думаешь, но это не из-за тебя.

– Так я и не думаю, – отозвался Берингар, оторвав от него изучающий взгляд. – Спасибо, что сказал, но дело не в этом…

– Не получится, да? – Милош ничуть не удивился, что угадал ещё раз. – В этом тоже ничего странного нет. Не делай такой вид, будто я заставил тебя выдать страшную тайну – с женщинами всякое бывает, особенно с ведьмами. Особенно с теми, которых не пускают на шабаш… Не зря же все так носились с этой идеей, чтобы Адель смогла пройти, помнишь? Ей ведь в самом деле стало лучше с тех пор. Может, однажды и родит. Если захочет.

Он бы говорил ещё дольше, чтобы как-то загладить свою вину. Застилающая глаза ярость и жажда убийства исходили не совсем от Милоша, но он не был в этом так уверен, поэтому старался убедить себя и прочих, что тех выстрелов как бы не было. Особенно последнего, когда Берингар перестал защищаться.

– В общем, – Милош придал голосу фальшивой бодрости, вроде получилось. – У Адель всё неплохо и она не одна, вся эта дребедень с книгой и послами скоро кончится, а Арману просто не с кем письма слать. Наверное, как-нибудь протянем, – и он неловко закончил: – Пойдём внутрь, а то в самом деле превратимся… в ледяное изваяние.