Книга Z. Глазами военных, мирных, волонтёров. Том 1

КАМУФЛЯЖНЫЕ ВОЙСКА Журналист, пожелавший остаться анонимным

Эта война стала для нашей армии холодным душем после парилки и посему должна заставить военных пересмотреть взгляды на ведение боевых действий. Но задуматься стоит не только им. Так как сам я журналист, то и поговорить собираюсь о журналистах на войне.

Я понимаю, что многие коллеги на меня обидятся, узнав себя, многие не согласятся.

Но старая гвардия новостных агентств, заставшая ещё Чечню, 08.08.08, 2014-й год и Сирию, скажет: «Наконец, хоть кто-то сказал вслух то, о чём мы говорим за столом и в курилке».

Эта история рождалась долго, она писалась на заминированных украинских позициях, по которым бегали, как по бульвару, журналисты федеральных каналов, она писалась в лобби-баре отеля «Донбасс Палас» в Донецке, когда очередной великовозрастный корреспондент рассказывал сказки о том, как грыз танки, словно сухари. Она писалась, когда оборванные мобилизованные ДНРовцы с завистью и тоской смотрели на приехавших к ним журналистов в кра сивых бронежилетах, спрашивая, нет ли лишнего. По-хорошему, она начала писаться два года назад в Степанакерте, когда я впервые услышал, как рвутся снаряды, и, вероятно, побелел, а старшие товарищи флегматично пили пиво и открывали окна лобби-бара, чтобы взрывной волной в помещение не вогнало осколки стёкол. Извините за пафос, но иногда он уместен.

Я с большим уважением отношусь к мужеству настоящих военкоров вроде команды WarGonzo, Поддубного, Кода и ряда других, менее публичных или непубличных совсем, но прославленных внутри нашего цеха. И, уважая их мужество, я выношу их за скобки нашего обсуждения, потому что этот разговор не про них, эти люди спят с подразделениями, живут с ними, ходят с ними в атаку. Это, если можно так сказать, особая каста, и они молча делают свою работу. Но 90 процентов журналистов на войне, включая и меня, — это не настоящие военкоры, а гражданские журналисты, которые до войны и между войнами занимаются совершенно гражданскими темами, а война в их жизнь приходит нечасто. В этой касте есть огромное количество адекватных людей, но есть и неадекватные. Я хочу поговорить про инфопехоту, которая думает, что она инфоспецназ.

Казалось бы, банальная мысль, но журналист на войне — это, прежде всего, журналист и только потом «на войне». Журналист делает в зоне боевых действий свою работу, и для него критически важно не потерять себя, не поддаться очарованию войны (это сложно) и брутальных бородатых мужчин с калашами и коллиматорами (для некоторых это почти невозможно).

Многие идут навстречу этому соблазну.

Я их понимаю. Сложно сохранить трезвое восприятие себя, когда ты на войне, особенно на такой страшной, как эта, и тем более, когда ты на фронте в первый раз, а вокруг что-то постоянно взрывается и даже иногда гибнут люди. Когда девочки из Москвы пишут в комментах «мм, какой ты безбашенный» под твоими фотками в камуфляже, а пацаны шлют голосовые сообщения в Телеграм, как накроют тебе поляну, когда ты вернёшься, это бодрит.

За время этого конфликта расцвёл культ военкорства, когда военкор превращается в рок-звезду войны, хотя этой звездой должен быть командир разведроты, пусть и в маске.

А рок-звезду из него должен сделать как раз журналист. К сожалению, некоторые стали просто-напросто пиариться на фоне жёсткой картинки.

«Смотрите, в километре от меня „Азовсталь", там бомбят и опасно» — это не журналистская работа. Ты показал зрителям, что тусуешься в месте, куда 99 процентов людей не поедут, а что дальше? Где журналистика? Где подробности, контекст, кто долбит, из чего, зачем? Зато возвращаясь в Донецк с нарочито усталыми лицами, эти люди ведут себя так, будто сами верхом на ФАБ-3000[64] падали на ту «Азовсталь». «Мы были в опасном месте».

«Группа журналистов попала под обстрел, никто не пострадал» — часто такие новости пишутся, когда снаряды падают в сотнях метров от журналистов. Думаю, пережившим настоящие обстрелы читать такое и тем более смотреть видео смешно.

Многие журналисты, работающие на войне давно, конечно, лишены этого порока. Они молча, стиснув зубы, делают свою работу, возят еду гражданским и молчат, отдают своё снаряжение нуждающимся военным и молчат. И не делают из этого материал «смотрите, мы помогли старушке». Головокружение от войны произошло преимущественно у тех, для кого она стала первым большим событием в жизни. И, попав на поле боя, товарищи-военкоры подумали, что они такие же крутые, как те, кто сидит в окопах. Но недостаточно работать на войне журналистом, чтобы быть крутым. Журналист никогда не будет выше военного, и самый крутой военкор ниже самого тощего и грязного мобилизан-та, которого схватили, когда он шёл в магазин за молоком, а через пять дней он уже штурмовал Мариуполь с винтовкой Мосина и в советской каске. Пока на Донбассе живы такие люди, мы должны вести себя скромно.

Журналист не должен думать, что раз он на войне, то он тоже солдат, — нет. Я могу со скрипом принять, когда журналист в составе подразделения надевает камуфляж, чтобы не выделяться в группе. Но таких единицы, это те, кто живёт с солдатами. Большинство из нас если и ездит на передовую, то на несколько часов в день, а возвращается спать в мягкую кровать номера в отеле, где ещё и наливают виски. Удобно, в Москве можешь сказать, что был на войне, а будучи на войне, идёшь спать в кровати и пить виски. Я не осуждаю, я сам на войне пью виски и сплю в кровати, но я не делаю вид, что ветеран.

Анонимный журналист

Фото Дмитрия Плотникова.

Забавно наблюдать, как девальвировалось это слово. Через неделю нахождения в зоне боевых действий парни переименовывают свои телеграм-каналы с «Вася Иванов» на «Военкор Вася Иванов». В моём понимании, чтобы называться военкором, нужно посвятить жизнь войне, либо работать корреспондентом военной прессслужбы, либо годами ходить в атаку с бойцами и с ними же ночевать, чего большинство из нас, включая меня, не делает. Почему-то мои товарищи, работающие на войнах с 2014 года, никогда не называют себя военкорами, а корреспондент, прятавшийся от мин под БМП ещё в 2017 году в аэропорту Донецка, сказал как-то раз:

«Я не хочу, чтобы меня звали военкором, я хочу оставаться журналистом». Эта фраза глубже, чем кажется. Недостаточно попасть под обстрел и хапнуть адреналина на передовой, чтобы называться военкором. Я считаю, что это пафосное слово может примерить на себя тот, кто годами делает эту работу и с передовой привозит не только впечатления, а ещё и хорошие материалы. И нет, заснять, как куда-то стреляет танк, — недостаточно. Военкорство — это как минимум заснять и постараться понять: куда, зачем, кто и что будет дальше?

А как без них? Мы же приехали на войну, а на войне положено ходить в камуфляже. Тем более «мультикам» такой красивый, он выглядит гораздо привлекательнее, чем за-дроченная олива и тем более стрёмная гражданская куртка синего или чёрного цвета.

Конвенции и профессиональная этика требуют от нас не выглядеть как комбатанты. Это общее правило. Из него можно сделать исключение для тех журналистов, которые работают в составе подразделений. Таких журналистов можно пересчитать по пальцам, большинство из них достаточно известны, а мы договорились, что в этой главе речь идёт не о них.

Мы же говорим о тех корреспондентах, которые бывают на передовой наездами, но мнят себя богами войны и потому ходят «по форме». Они оправдывают своё пристрастие к форме насущной необходимостью: на ней не видно грязи, она позволяет не выделяться на фоне остальных, что спасёт от снайпера, журналисту в форме бойцы больше доверяют. Давайте пробежимся по этим трём пунктам.

Грязь. Не надо её стесняться. Как верно подметил военкор Anna-News Александр Харченко, «чем грязнее одежда журналиста, тем чище его совесть».

Снайперы. Почему-то многие журналисты считают, что они приоритетная цель для снайпера или птурщика и камуфляж поможет им слиться с военными, чтобы не маякнуть вражеским «глазам», что на позиции появился журналист. Я уверен, что журналист практически никогда не будет приоритетной целью, несмотря на все завывания о важности информационной войны. Снайпер или птурщик на позиции ведут войну не информационную, а реальную, им до информационной дела нет. Зачем снайперу демаскировать свою позицию ради не представляющего никакой опасности журналиста, когда он может снять офицера или ценного спеца, например гранатомётчика? Зачем птурщику специально жечь журналиста, когда его ракета стоит десятки тысяч долларов и он с её помощью может поджечь целый танк и спасти десятки жизней «побратимов»? У птурщика нет информационной войны, у него есть боевые товарищи, которым надо помочь здесь и сейчас. Его помощь заключается в уничтожении техники противника, способной нанести реальный ущерб. Журналист ущерб напрямую не наносит.

Я вижу две ситуации, когда журналист сознательно может выбираться в качестве цели на таком ТВД[65], как Донбасс. Первая — это когда журналист звезда и он сильно задолбал. Для наших дорогих жовто-блакитных партнёров это Пегов, Коц, Стешин, Поддубный, может быть, ещё пара имён. Или когда идёт позиционная война низкой интенсивности и всем скучно, хочется пострелять, а тут в окуляр попали смешные чуваки в синих бронежилетах. Можно стрельнуть, но так, по приколу. Мне так кажется, хотя я не претендую на истину в последней инстанции. Думаю, что в большинстве случаев истории про журналистов как приоритетную цель придумывают сами журналисты, чтобы потешить свою самооценку и придать себе значимости, прежде всего, в собственных глазах. А чаще всего журналисты гибнут или получают ранения из-за неизбирательного огня противника, собственной неосмотрительности, роковой случайности или самоуверенности. Многие гибнут, передвигаясь в колоннах с военными или двигаясь по военным маршрутам, имея пропуска на такие дороги, которые недоступны гражданским. При этом, когда журналист возмущается, что по нему стрельнули, хотя он сидел в гражданской машине, ему стоит оглянуться — и он увидит, что сами военные довольно часто ездят в гражданских машинах. Поэтому в некоторых местах гражданские автомобили становятся легальной целью. Повышенное доверие бойцов. Любой воюющий солдат с ходу определит ряженого — по новому камуфляжу, манере держаться и желанию стать своим. Желая стать своим, журналист, пусть он оденется хоть в какой камуфляж и покажет доскональное знание военного сленга, своим не станет. Сначала надо стать гостем. Будучи хорошим гостем, со временем можно стать и своим, когда тебе станут доверять. Но солдаты доверяют не камуфляжу, они доверяют уважительному к себе отношению и грамотному поведению, которое говорит о журналисте гораздо больше, чем марка ботинок, штаны с наколенниками и использование слова «двухсотый».

Мне кажется, значительная часть журналистов, надевая камуфляж, пытается подражать военным. Они очарованы войной. Им хочется быть такими же крутыми, как пацаны, которые стреляют во врагов. Им тоже хочется стрелять во врагов, но что-то мешает записаться на контракт. Им нравится носить военную форму, причислять себя к касте крутых парней и при этом не иметь той ответственности и груза обязанностей, которые налагает военная форма. Это очень удобная позиция. В кадре я бравый вояка, а как идти умирать, так тут взятки гладки, извините, я гражданский человек, умирать идите вы, а кто выживет, даст потом мне интервью. Мне тоже иногда, когда выпью, хочется стать крутым убиватором. В такой момент я жду до утра, пока из головы не выветрятся дурные мысли.

Камуфляж, каким бы он ни был красивым, может впутать вас в идиотскую ситуацию.

Мои коллеги были в госпитале в Новоазовске, и один из них был одет в уставной российский камуфляж «пиксель». К нему на костылях приковылял раненый боец и радостно воскликнул: «Энская отдельная танковая?!»

— Не-а.

— А откуда, брат?!

— Из новостей.

— А, ясно.

Поник и уковылял дальше. Это иллюстрация неправильного позиционирования себя на войне.

И нет, я не призываю надеть красную куртку или бордовые вельветовые брюки (видел их на одном почтенного возраста корреспонденте). Я сам хожу в милитари в командировках, но стараюсь миксовать его с гражданским, чтобы не сильно выделяться ни на фоне военных, ни на фоне гражданских. Иногда последнее важнее. И строго без камуфляжа: серый, чёрный, олива, песочка.

Они справятся с функцией камуфляжа ненамного хуже, но помогут избежать косых взглядов.

Туда же история и с шевронами, которые превратились в предмет культа. О'кей, есть шевроны, которые несут важную информацию: о группе крови, роде войск или нашивки «Пресса» в нашем случае. Есть шевроны для обозначения «свой-чужой», например георгиевская лента или флаг России. Но есть огромное количество бесполезных развлекательных шевронов, которые все лепят куда попало ради форсу бандитского. Я могу понять, зачем это солдатам: на их войне мало радостей, им хочется хоть как-то подурачиться и поднять себе настроение. Я почти могу понять журналистов, которые налепили на себя один-два развлекательных шеврона, ну есть весёлые люди, хорошо. Но когда журналист лепит по четыре шеврона на одну только каску и ещё четыре на плечи и броник и все шевроны один другого дебильнее и не несут полезной информации, мне хочется позвонить в скорую помощь. Шевроны — это своеобразное украшение себя на войне, и, если вам не чуждо чувство прекрасного, хорошо, добавьте одну милую запоминающуюся деталь. Но зачем лепить на себя что попало и ходить потом как новогодняя ёлка?

Сколько копий сломано об этот шеврон. Адепты идеи «журналиста как приоритетной цели для снайпера» его никогда не носят, чтобы не подсказать снайперу, что стрелять надо в них. Я не буду вновь напоминать о правилах работы и этике, я поговорю о материях более приземлённых. Возьмите самый распространённый на постсоветском пространстве оптический прицел ПСО-1 с кратностью 4* и посмотрите в него на дистанцию работы снайпера. Обычно это несколько сотен метров. Даже в оптику зачастую довольно проблематично разглядеть, что там написано на груди у человека, особенно, когда он в движении мелькает в складках местности и между домами. В моём понимании шеврон «Пресса» больше нужен не для вражеского снайпера, а для своего дурака с автоматом. Бойцов на позициях редко предупреждают о визите журналистов. И представьте себе удивление человека, который держит свой сектор, а в нём появляется пара наглых типов в полувоенном. Кто поспокойнее, сначала поинтересуется, что за гости.

А если человек нервный? Я предпочитаю лишний раз не нервировать бойцов нашей стороны, везде ношу шеврон «PRESS» на груди и не сниму его, пока ко мне не подойдёт военный и не скажет, что конкретно на данном участке его лучше не носить. Потому что такие советы должен давать не коллега в лобби-баре гостиницы, а опытный солдат, а лучше офицер, на месте.

Молодому журналисту в зоне боевых действий крайне важно общаться с более опытными коллегами и впитывать их знания. От этого зависит не только его профессиональный рост, но и жизнь. Первые две командировки я просто сидел рядом со старшими, молчал и жадно впитывал то, что они говорят. Иногда задавал вопросы. Начиная с третьей, я стал делиться с ними своими умозаключениями и сверять часы, правильные ли выводы о профессии я делаю. Сейчас, после пятой командировки, я набрался смелости дать менее опытным коллегам пару наводок, как отличить толкового и опытного журналиста от закомплексованного выпендрёжника или туриста. При этом, когда авторитетные для меня репортёры, вальяжно покуривая, начинают что-то говорить про профессию, я по-прежнему затыкаюсь и слушаю.

Чужой опыт передаётся через истории и советы. Толковый журналист, рассказывая историю, никогда не будет ставить в центр повествования себя и свои подвиги. Он может упомянуть их вскользь, но центральным местом рассказа всегда будет конфликтная ситуация и способ решения конфликта, следите за этим. Как только рассказ превращается в самопиар и перечисление подвигов, можете прекращать слушать. В Донецке у меня был интересный опыт знакомства с таким корреспондентом. Он был флегматичен, но каждый раз, когда начинал говорить, мои уши слышали исключительно истории самопиара. То он освобождал заложников, то тренировал спецназ, то был мастером спорта по нескольким видам сразу. Первые 15 минут я думал: какое счастье, что сижу за одним столом с таким великим человеком. На 16-й минуте я понял: тут что-то не так Ни одной полезной мысли я из этого монолога не вынес. Это показатель. После общения с правильным корреспондентом вы всегда найдёте, над чем подумать. Цепляйтесь за каждую возможность поговорить с такими коллегами, и, пока ваши товарищи будут ходить, обдолбанные от своей крутости, потому что рядом упала мина, вы будете учиться. Они будут всем рассказывать, какие они смелые парни, и им будут верить. А профессионалом будете медленно, но верно становиться вы, ведь пока они болтали, вы учились.

Моя любимая рубрика — это жалобы журналиста на тяжёлый броник, который он будет носить только там, где «реально опасно». Реально опасно в понимании многих только на передовой, а всё остальное — тыл. Журналист напрочь игнорирует ту мысль, что даже в давно освобождённом Мариуполе остались тысячи неразорвавшихся снарядов, мин, растяжек, и журналист может случайно на них напороться и улететь в Москву бесплатным рейсом. Есть внимательные журналисты, которые всегда смотрят под ноги. Для таких придумали растяжки на уровне груди-головы. Есть совсем внимательные, которые очень тщательно сканируют местность вокруг себя. Для таких дьявол придумал коллег-раздолбаев, которые что-нибудь да зацепят и разлетятся по улице, а осколки догонят ни в чём не повинных внимательных коллег. Эта тема для меня больная, в самом начале своего пути я был таким раздолбаем и случайно наступил на неразорвавшуюся 82-мм артиллерийскую мину на российском блокпосту под Шуши. Бойцы сказали: «Ерунда, мы её обезвредили!» — и небрежно оттянули за хвостовик в сторону. Под ней оказалась ещё одна мина - 120-мм. Увидев её, боец сказал: «Ни хуя себе!» Теперь 22 ноября — мой второй день рождения.

Но тогда мне было очень стыдно перед коллегами, которые могли умереть из-за моей тупости.

Вернёмся к броне. Когда мне говорят про «тяжёлый» бронежилет, я вкрадчиво напоминаю, что солдат несёт на себе бронежилет, шлем, личное оружие, БК к личному оружию и ещё часть БК к тяжёлому стволу: пулемётную ленту, «улитку»[66] АГС, пару зарядов к РПГ или «Муху»[67]. И он с этим бегает, прыгает, ползает и иногда не снимает броник суткам и. Современный солдат тащит на себе около 30 кг, а вес стандартного броника на журналисте редко превышает 12–13 кг, ещё несколько кг рюкзак. При этом журналист обычно передвигается на машине, и долгие пешие марши для него скорее исключение, чем правило. Поэтому проблема тяжёлого бронежилета решается правильным пониманием ситуации, в которой ты оказался, и силовыми тренировками в зале.

Ещё я без ума от рассуждений некоторых коллег, что, дескать, в случае чего бронежилет тебе не поможет. Военные, наверное, дураки и ничего не понимают, просто так носят лишний вес и зарабатывают себе межпозвоночные грыжи, им же больше таскать нечего. Таким скептикам я советую вытащить бронеплиту из своего жилета, там на внутренней стороне будет написан класс защиты. Скорее всего, это будет бр4 или бр5, если повезёт. Потом нужно спросить Гугл, что значит эта аббревиатура, следом придётся удивиться — оказывается, эти буковки означают, что ваш бронежилет держит пулю с повышенной пробиваемостью из АК с 10 метров. Неплохо, да?

В заключение хотел бы сказать пару слов о шлемах. Почему-то среди корреспондентов на Донбассе стало модным носить «безухие» шлемы. Я понимаю, они красивые, в них мы похожи на спецназ, но любая экипировка всегда подбирается под специфику работы. Задача «безухих» шлемов — защищать головы спецназовцев с их активными наушниками или массивными радиогарнитурами. «Безухий» шлем является не только средством бронезащиты, но и платформой для установки дополнительного снаряжения: ПНВ[68], инфракрасного маячка, фонаря, камеры. Все эти девайсы нужны для специальных задач специальных людей, коими журналисты не являются. А специальные люди вынуждены платить за это пониженной площадью защиты головы, чтобы максимально облегчить вес шлема, на который и так установлена куча дорогих и нужных им устройств.

Лутинг среди некоторых корреспондентов приобрёл катастрофический размах. Многие взрослые мужчины радуются, как дети, найдя шеврончик «Азова», хвостовик от мины, патрон от ДШК, книжки на эльфийском[69] или ещё какой-нибудь военный мусор. Многие, как сороки, слетаются на брошенные позиции украинцев и мечутся в поисках любопытных безделушек, не брезгуя копаться даже в карманах брошенной одежды. Найдя нечто интересное в груде военного мусора, они гордо именуют это «трофеем». В гостинице не раз слышал диалоги в стиле: «А какие трофеи ты сегодня надыбал?», «А давай махнёмся» и прочее.

Трофей — это оружие или военное имущество, которое пригодно для использования в военных целях. И трофеи — приоритет армии. Кто ты вообще такой, чтобы называть найденную вещь своим трофеем, если ты не был в том бою и не стрелял в прежнего хозяина этой вещи? Трофей — это добыча военного и только его.

С другой стороны, если где-то на позициях я увижу ничейный американский гемо-статик или хорошие керамические плиты для бронежилета и рядом не будет военных, которым они нужнее, я с удовольствием их заберу вместо своих стальных, а стальные отдам бойцам. Но и это нельзя назвать трофеем, я-то гражданский. Это что угодно: кража, мародёрство, лутинг, но не трофей.

А когда трофеями называют тубусы от гранатомётов и школьные медали с жовто-блакитной ленточкой, мне становится смешно. Для обозначения этих вещей в русском языке есть специальное слово — сувенир. Сувениры покупают на память туристы на море в Турции и Египте. Называйте вещи своими именами. Заметил, что желание запасаться сувенирами прямо пропорционально навороченности камуфляжа носителя: чем больше камуфляжа и чем он красивее, тем больше человека тянет к неконтролируемому сбору всякого мусора.

При этом я не считаю, что цепануть пару безделушек на память — это какое-то серьёзное преступление, хотя сам ничего стараюсь не брать. Всему должен быть предел. Но когда один из моих коллег, при всём тёплом и уважительном моём к нему отношении, вывозит на большую землю чёртов хвостовик от мины, тубус от NLAW[70], пустую пулемётную ленту, табличку «Мины», скрученный с машины в Мариуполе номер, целую кипу шевронов, гильзу от снаряда, украинские книги и ещё кучу всякого добра, мне становится страшно за сердце таможенника на Успенке[71]. Но потом я радуюсь: в Москве, видимо, откроют, наконец, музей русско-украинской войны.

Я вижу только одно рациональное объяснение данному феномену. Когда наш лутер вернётся домой, он разложит эти сувениры по самым видным местам своей квартиры, его гости увидят и поймут — он был на войне. Спросят: «Ну как там было, братан?» И он ответит что-то вроде: «Да, тяжело; тому, кто не был, не понять».

Или, наоборот, с деланой беззаботностью скажет: «Да, было круто, весело и страшно».

И вопросивший проникнется к такому человеку уважением. Это очень греет самооценку.

У лутера не возникнет мысли, что в его жилище лежат шевроны убитых людей, лежат гильзы, которые дали возможность пороху толкнуть снаряд, который полетел убивать людей, лежит номер машины, хозяин которой, возможно, убит.

Я не суеверный человек, но не понимаю, зачем нести символы смерти в свой дом. И, тем более, зачем их дарить? Иногда мне кажется, что было бы гораздо эффективнее послать на разбор завалов в Мариуполе пару десятков журналистов-лутеров, чем сотни сотрудников МЧС. Уверен, журналисты разберут всё гораздо быстрее, если сказать, что под завалами есть шеврон «Азова». И, строго говоря, зачем вам сувениры? Вы боитесь забыть войну? Вам нужно вещественное напоминание о ней? Она и так осядет в вашем сердце, вы будете её помнить всю жизнь.

Отдельно хочу сказать о флагах.

Украинский или правосековский флаг — это самый желанный трофей, ой, то есть сувенир, для тех людей, о которых мы с вами говорим. Само собой, они не идут в атаку с подразделением, которое захватывает этот флаг, но получить такой «трофей» мечтают. В телеграм-канале кого-то из коллег видел, как он постелил этот флаг вместо дверного коврика. Я не питаю никакой любви к символике противника, но считаю, что журналист не может опускаться до таких вещей. Я не имею права осуждать бойцов, которые добыли флаг врага в бою, потеряли товарищей, они злы, они, наверное, имеют право глумиться над святынями поверженного противника. Но не мы. Вспоминается фотография Админа[72] (Reverse side of the medal) с украинским флагом в руках и подписью: «У меня нет привычки бросать и топтать флаги даже врага!» Если у него — солдата — нет, то откуда она взялась у вас?

Про переживания вернувшихся с войны написаны целые фолианты, снято много фильмов и спето много жалобных песен.

Мы себя жалеть не будем, ибо это наш сознательный выбор, мы любим свою профессию и получаем от неё удовольствие.

Но когда на тусовке заиграет бит, уши-предатели вспомнят звуки разрывов тяжёлых бомб на «Азовстали». Когда друзья в московском кабаке закажут вино, нос вспомнит запах в подвале мариупольского драмтеатра. Когда друг начнёт жаловаться, что до войны зарабатывал 500 тысяч рублей в месяц, а теперь 300 тысяч, глаза вспомнят вереницы людей в Мариуполе, которые по десять часов стоят в очереди за пакетом с едой. Ты вспомнишь голодных мобилизованных с мосинками без бро-ников, которых пустили в бой после пяти дней подготовки. Ты вспомнишь всё и никогда не забудешь. Это не ПТСР, просто теперь ты подсел на войнушку и тебя волнует другой калибр проблем. И когда эта война закончится и мы все поставим в угол броники и приедем домой, нам станет скучно. Потому что репортёру очень сложно не подсесть на войну, тем более, у нас всё-таки лайт-война по сравнению с военными.

Мы будем доставать друзей рассказами на пьянках. Первое время им будет интересно, но потом это станет их раздражать. Можно ещё молчать. Но тогда оно всё будет копиться внутри и съедать. Кому-то помогает об этом писать. Я вот пишу. Правильно написал военкор Anna-News Харченко, что на тебя всем будет плевать, кроме мамы и папы. У всех свои заботы, надо деньги на ипотеку искать, а из-за этой войны зарплата упала. Кроме родителей, ждать будет девушка или жена, если повезёт. Поэтому между командировками я стал гораздо больше времени уделять жене, чем друзьям. Именно ваша женщина будет ждать от вас весточки каждый день. Не друзья. Она будет плакать перед сном в ожидании вас. Не друзья.

Даже для бывшего солдата пережитая война зачастую самое яркое событие в жизни.

Я уверен, что средний журналист гораздо более чувствителен, чем средний военный, просто потому что впечатлительность и, как бы это по-гейски ни звучало, тонкая душевная организация критически важны в нашей профессии. Чтобы сделать хороший материал, надо пропустить всю боль через своё сердце. Поэтому, я уверен, работа в зоне боевых действий оставляет печать на сердцах нашей братии, пусть некоторые и храбрятся: дескать, всё нормально.

И когда в какой-то локации опять загрохочут пушки, а Телеграм булькнет сообщением от начальника «Поедешь?», мы будем радоваться, как дети. Я сам радуюсь каждому такому бульку. Правильно спел отменённый Z-общественностью Шевчук: «Война бывает первая, а больше не кончается». Но не только он.