Книга Z. Глазами военных, мирных, волонтёров. Том 1

В первый раз я поехал в Донецк ещё в середине февраля, когда никаких масштабных боевых действий ещё не было. Разумеется, передо мной встал вопрос: в чём, собственно, ехать? Хотелось, чтобы было удобно, не хотелось привлекать нездоровое внимание, а ещё выглядеть как даун. Я осмотрел свой гардероб, практически полностью состоящий из мужской классики, и понял, что если первый пункт я с горем пополам закрываю (по плану работать мне предстояло в городе), то насчёт двух других есть вопросы. В конце концов, я рассудил, что если сейчас побегу за новенькими тактикульны-ми шмотками, в которых ни черта не понимаю и носить которые не умею, то буду точно выглядеть как даун и привлекать нездоровое внимание. Выбор свой я остановил на максимально непарадно-некостюмных чиносах и пиджаке в стиле smart casual с надетой под него водолазкой. По крайней мере, не буду выглядеть как чиновный эмиссар из Москвы.

Расчёт оправдался: внешний вид мой не вызывал вопросов ни на границе, ни в самом Донецке. По мере того как ситуация накалялась перед 24 февраля, он даже пару раз выручал ме ня. 18 февраля в центре Донецка взорвали машину начальника управления Народной милиции ДНР Дениса Синенкова. Я писал репортаж в кафе неподалёку и решил сходить на место взрыва может, удастся сделать пару кадров и выделить какой-нибудь эксклюзив. Пока я торопливо шёл через парковку (напоминаю, что на мне пальто, из-под которого торчат пусть и не параднокостюмные, но всё же чёрные брюки, а в руках я несу портфель с ноутбуком), рядом с визгом остановился микроавтобус со спецназом МГБ[38]. Вооружённые парни в бронежилетах побежали в сторону взорванного УАЗика. По наитию побежал вместе с ними и я, каким-то образом оказавшись между спецназовцами в момент прибытия на точку.

Спецназ начал окружать место взрыва, а меня выцепил глазами распоряжавшийся на месте милицейский чин. Я решил, что сейчас он сначала проверит документы, а потом настойчиво попросит покинуть место происшествия, однако вместо этого чин начал докладывать. Я узнал о проведённых мероприятиях (прибежавший вместе со мной спецназ оцепил парковку с целью недопущения на него зевак) и первых версиях случившегося (версии отсутствовали). Особого эксклюзива из этой ситуации сделать не получилось, хотя фото я отснять смог. Кто я такой, к какому ведомству я принадлежу, есть ли у меня удостоверение — эти вопросы не волновали никого. Ну, ходит задумчивый мужик в пальто с портфелем на месте взрыва, значит — не просто так, явно ведь не по своей воле, задание!

Несколько дней спустя мы с коллегами приехали снимать последствия обстрела на Шахтёрской площади. Пока они готовили штативы и настраивали камеры, я побрёл к воронке от мины. Неподалёку от неё, прямо под стеной недостроенного бизнес-центра лежа-" ли двое погибших, у одного из которых непрерывно звонил в кармане мобильный телефон. Пока я смотрел на это в некотором ступоре, ко мне подбежал сотрудник МЧС и доложил, что обстрел вели из миномёта калибра 120 миллиметров, есть двое «двухсотых», чьи личности сейчас устанавливаются. «Благодарю за службу», — пробормотал я и направился к машине.

Правда, через несколько дней стиль пришлось всё-таки сменить. Сначала в Горловке группа местных, контуженных при недавнем обстреле их двора и уже успевших отпраздновать факт того, что прилёты удалось пережить, из-за моего пальто и синего журналистского бронежилета моего коллеги Приняла нас за группу наблюдателей ОБСЕ[39]. От суда Линча мы были спасены водителем. Мужички долго извинялись, что приняли представителей «самой честной в мире российской прессы» за ОБСЕшников, доверия к которым у них не было никакого. Вторая история оказалась ещё веселее.

Я впервые направился в прифронтовую зону. Как это часто бывает, поездка получилась спонтанной, и купить более подходящую к ситуации одежду я не успел. Первые косые взгляды я начал ловить ещё у здания пресс-службы Народной милиции, от которого отправлялась колонна с прессой. Все журналисты выглядели как минимум по-походному, а в некоторых случаях максимально тактикульно, пару человек я даже перепутал с военными. К нам подошёл сопровождающий и спросил, где мой бронежилет. Я пошире распахнул пальто и показал броник. Военный тяжело вздохнул, а я переодел бронежилет сверху на пальто, чтобы в дальнейшем избежать подобных вопросов. Мы направились в село Бугае.

На местных наша толпа произвела фурор. Но если к людям в форме они уже привыкли, то я в картину происходящего явно не вписывался. Люди с интересом выходили из своих домов и перешёптывались: бронежилет поверх пальто, каска, брюки, портфель. Все принимали меня за представителя официальных властей ДНР. Я с лёгкостью набрал материал для репортажа, потому что буквально каждый из местных стремился поделиться со мной своими бедами, пожаловаться на что-то и с радостью позволял проводить видеофиксацию разрушений. «Вы уж там доведите ку да-то», — доверительно шептали они, прощаясь.

А солдаты… Солдаты смотрели на меня как на мудака.

Вернувшись в Донецк, мы засели праздновать первый совместный выезд. В застольной беседе коллеги из-за внешнего вида выдали мне позывной Прокурор. Я даже всерьёз раздумывал, не стоит ли выдерживать стиль и продолжать выезжать в сторону передовой, будучи облачённым в классику, а не в военную форму. Однако реальность внесла свои коррективы. На следующий день я обнаружил, что зимние ботинки не выдержали грязей Бугаса. Пришлось покупать берцы, а они плохо сочетались с чиносами. Так чиносы сменили тактические штаны, которые уже никак нельзя было надеть с пальто и пиджаком. Место пальто заняла куртка цвета оливы с флисовой подкладкой, пиджак отправился в шкаф, и носить я стал оливковый же китель, окончательно растворившись (по крайней мере внешне) в толпе донбасских военных корреспондентов. Но иногда я вспоминаю первый выезд. Чёрт возьми, это было стильно!

Коллега

Первый раз я встретил его в «Хэппи Лайфе». Ну а где ещё было встретить журналиста в Донецке весной 2022 года? В коллеге всё выдавало новичка — от сияющей магазинной чистотой свеженькой военной формы до периодических попыток пойти покурить на улицу (не привык ещё к донецким табачным свободам). После пары минут разговора я окончательно убедился, что коллега прибыл к нам недавно. Во-первых, он всё время пытался представить себя более опытным, чем являлся на деле. А во-вторых, он пытался довольно интересным образом найти себе компанию для выезда. Он искал едущих в место, где стреляют побольше (собственно, для успешного решения этой задачи он и корчил ветерана горячих точек). Не то чтобы коллеге обязательно надо было поснимать взрывы и стрел-котню, просто хотелось отработать донецкий фронт, попав, так сказать, с корабля на бал. Тогда он ещё не знал, что опытных людей отличает нежелание попадать в лишние приключения.

Спустя пару часов разговоров за суровые будни войны, пересказов чужих баек и ссылок на общих знакомых («Конечно, я его знаю, подписан на него в Телеграме») коллега всё-таки нарулил себе приключение. Ехать нужно было в Мариуполь. Бои в городе тогда уже закончились, но разминирование шло активно, и на свежих видео, появлявшихся у военкоров, в городе ощутимо бахало. Коллега радовался: сражение отгремело только-только и Мариуполь был на слуху. Из поездки туда можно было привезти не только хороший материал, но и понты: был я, мол, в этом вашем самом жутком сражении XXI века, прочувствовал его на своей шкуре.

Перед закрытием кафе коллега и его компаньоны провели контрольную «сверку часов», в очередной раз договорились, во сколько и где завтра утром будет встреча, пожали ему руки и разошлись. Нам было в одну сторону, мы шли по вечернему Донецку, уже тёплому, словно летнему, и молча курили. Видно было, что коллега ощутимо нервничает, и я мог его понять: первый выезд в зону боевых действий неслабо перекручивает всё внутри.

— Слушай, а там страшно? — неожиданно спросил коллега.

— Где? — не сразу понял я, погружённый в свои мысли.

— Ну, в Мариуполе.

— Не знаю. Кому ведь как. Мне и здесь всё ещё страшно, хотя вроде и попривык, — признался ему я. Неподалёку от нас слышались выходы РСЗО.

На очередном перекрёстке мы разошлись. Мне нужно было выспаться, в конце концов, я с утра ехал в тот же самый Мариуполь.

Как это часто бывает в зоне боевых действий, всё перепуталось и пошло не по плану. Ввиду каких-то сложных договорённостей, ротаций машин и водителей, в Мариуполь мы с коллегой отправились вместе, одним экипажем. Коллега оказался действительно классно снаряжён. Бронежилет со всяческим обвесом делал его похожим на сапёра, на грудь было прикреплено две аптечки, ноги и руки были усилены наколенниками и налокотниками, а глаза защищены баллистическими очками. Несмотря на первую командировку, собрался он на совесть.

В машине коллега неестественно много балагурил. Шутки были, как и положено, максимально пошлыми и тупыми. Впрочем, это ладно, стерпеть не сложно. Потом он утих и, пока был интернет, сосредоточенно записывал голосовые сообщения родственникам и друзьям: сколько он будет вне зоны доступа, каков должен быть алгоритм действий, если в течение долгого времени не выйдет на связь. Тут я тоже мог его понять, хотя, на мой вкус, с трагизмом он всё же перегибал. Потом коллега начал моросить. Он всё время подгонял снаряжение. Несколько раз снял и надел каску. Потом ещё несколько раз снял и надел баллистические очки. Из машины он в итоге вышел уже без них. Аптечки тоже остались в транспорте — оказалось, что с ними неудобно снимать на уровне груди.

Мариуполь весной 2022. Фото Дмитрия Плотникова.

Вскоре стало понятно, что материал он хочет сделать крайне специфический. По дороге коллега нервничал, а в Мариуполе ожил и прямо фонтанировал энергией. Направлена она была явно на то, чтобы убиться. Заслышав где-то взрыв, коллега сразу же спрашивал, не обстрел ли это, и, не дожидаясь ответа, сразу же бежал в ту сторону, где гремело. Ему очень хотелось снять видео, где он рассказывает что-то про обстановку в городе, а на фоне звучит разрыв. С разрывами не везло, поэтому он, по всей видимости, решил организовать его сам. С мужеством, достойным лучшего применения, коллега лазал в сгоревшую военную технику («Интересно»), осматривал неразминированные подвалы, где во время штурма находились распо-лаги ВСУ, теперь брошенные («Хочу найти украинский шеврон»), криками привлекал внимание военных («Записать бы комментарий»). Старший группы смотрел на коллегу с ужасом, явно прикидывая, сколько отчётов ему придётся заполнять в случае смерти журналиста, которого он сопровождал. И насколько вырастет объём работы, если коллега умудрится не просто погибнуть, но и забрать с собой кого-нибудь из нас.

Наконец время работы в городе закончилось, мы погрузились на машины и отправились в Донецк. Разместившись, коллега вспомнил про баллистические очки и каску. Он сразу же надел их и начал записывать видеообращения своим друзьям (видимо, тем же, которым давал инструкции относительно своей гипотетической пропажи). На моё замечание о том, что интернета не будет ещё часа полтора, коллега беззаботно ответил, что сразу отправлять видеообращения он и не собирается, скинет ближе к ночи, чтобы ребята поволновались и «прочувствовали у себя там в тылу, бля, чем я тут вообще занимаюсь». После этого коллега поправил каску и начал записывать очередное видео: «Это пиздец, братан. Я видел преисподнюю, на хуй, такое словами не описать», — привычно надиктовывал он шаблонный текст.

В Донецке мы отправились поесть и выпить в тот же самый «Хэппи Лайф». Коллега проставился в честь боевого крещения, в целом освоился, получил от организма порцию коктейля из тестостерона, кортизола и адреналина, а потому стал куда увереннее. Он уже гораздо свободнее вписывался в компании, сыпал впечатлениями от своего визита в город («Ну понятно, пиздец, жмуров до хуища, да, крепко стоял укроп, пока не выкосили»), договаривался о новых выездах на самые опасные направления и записи интервью.

Домой снова шли вместе. Когда мы переходили через площадь Ильича, над головой что-то просвистело и с ярким разрывом ударило на другой стороне Кальмиуса, километрах так в полутора от нас. За те несколько секунд, что я смотрел на разрыв, коллега сориентировался и занял крайне удачное укрытие за постаментом памятника Ленину. Выждав минуту, он вышел на открытое место и резко протянул мне руку для прощания.

— В пизду эту передовую. С завтрашнего дня сижу в гостинице, хер мне чего начальство сделает, пусть сами под снарядами бегают.

У меня сегодня второй день рождения, на хуй.

Я пожал ему руку, он развернулся и пошёл в сторону своего дома.

После этого вживую с коллегой мы в Донецке уже не пересекались, потом его командировка подошла к концу, а ещё через пару недель закончилась и моя. Я привычно стоял в очереди на погранпереходе Успенка, там, как и всегда, вяло переругивалась за место в очередях толпа южанок-челночниц, испуганно жались к подоконникам, заполняя миграционные карты, беженцы с детьми. Чтобы чем-то занять очередь, офицеры пограничной службы включили телевизор, установленный в помещении перед окнами паспортного контроля. Федеральный канал передавал одно из многочисленных военнополитических ток-шоу. Среди его гостей я обнаружил и коллегу. На нём была военная форма, всё ещё не потерявшая магазинного блеска, из нагрудного кармана, заложенные дужкой внутрь, торчали дорогущие очки — «Рэй-Бэны».

«Я военкор, прошедший горнило Донбасса, я видел весь ад этой войны, не сомневайтесь, вы можете доверять моим словам», — заканчивал коллега свою эмоциональную речь. Подошла моя очередь, и я потащил рюкзак к окошку пограничника.

Сувенир

90 процентов времени на войне — это ожидание. Бывает оно двух типов: медленное и моросючее. Во время медленного ожидания вы знаете, что вот-вот должно начаться, но нач нётся точно не скоро. Такой тип ожидания ещё куда ни шло, можно залипнуть и почитать книжку. А вот моросючее ожидание — это совсем другая история. Вы не просто знаете, что вот-вот должно начаться, вы знаете, что начаться может в любой момент. Продолжаться такое ожидание может несколько часов. Всё это время окружающие бегают, истерят и выкуривают тонну сигарет. Таким было и это ожидание. Мы направлялись в Изюм через ЛНР, в Старобельске колонна неожиданно остановилась. Первая машина довела по рации, что у одного из автомобилей проблема с движком, устранение поломки займёт минут 15 край. Все желающие потянулись к магазинчику за водой и сигаретами.

Следующие два часа я провёл, привалившись к колесу нашего пикапа, куря одну за одной и прикидывая, есть ли у меня десять минут, чтобы отбежать поссать. Ответ на этот вопрос был совсем не очевиден, потому что вдоль нашей колонны постоянно бегали водители и пассажиры соседних экипажей с криками, что стартуем мы примерно через минуту. В конце концов кто-то психанул и решил оставить сломанный грузовик в Старобельске. Мы же, как единственная машина со свободными местами, должны были принять двух его пассажиров. Мы расселись по своим местам, сзади хлопнули двери, в зеркале заднего вида пронёсся кусок рукава форменной рубахи. «Поехали», — сказал сзади неестественно суровый голос, и я обернулся, чтобы рассмотреть наших новых пассажиров.

На этих двух парней я обратил внимание ещё в Луганске. По городу не прилетало уже несколько месяцев, однако на точку, откуда мы должны были стартовать в сторону Изюма, парни пришли уже в бронежилетах и касках. Настолько обвешанных снаряжением людей я не встречал за все месяцы на войне. Казалось, что по своему подсумку у них было буквально для каждой вещи. Снаряжение пестрело камуфляжными расцветками: койот, олива, мультикам, пиксель. Венчала композицию каска одного из парней: она была от уставного комплекта «Ратника», который выдавали во время сирийской кампании. Чехол-то у неё в принципе укладывается в мои личные представления о бежевом, но вот цвет самой каски, которая игриво выглядывала из-под чехла вояки, описать сложно. Лучше всего это сделали сами военные, прошедшие через Сирию: такой тип камуфляжа они называли «поросячка». Карикатурности парочке добавляло то, что один из них (как раз таки обладатель «сирийской» каски) по комплекции напоминал борца-сумоиста, а его напарник ростом был где-то в метр шестьдесят, тощ, сутул и сухопар. Пацаны оказались военнослужащими каких-то информационных войск, их нужно было доставить к месту службы в Изюм.

Оказавшись в нашей машине, парни сразу же решили продемонстрировать, кто здесь гражданские лохи, а кто реальные псы войны. «Так, окна опустили, музыку выключили, мы на войне, на хуй, тут шутки кончились», — с напускной суровостью сказал обладатель сирийской каски. Впрочем, довольно быстро парни увлеклись разговором и перестали обращать на нас внимание.

Тема разговора была довольно важная: наши попутчики обсуждали, как именно стоит распределять на себе снаряжение в бою. Тощий оказался адептом ношения всего и вся на поясе, «варбелте». «Пойми, — втолковывал он товарищу, — тебе под обстрелом ползти придётся, а как ползти в разгрузке, либо торчать сильно будешь, либо всё проебёшь». — «Ну хуй знает, — отвечал Толстый. — Я ползать, на хуй, не собираюсь. Я всю снарягу себе собирал под штурм». Вопрос, что именно он собирается штурмовать, уже был готов слететь у меня с языка, но задать я его так и не решился.

За следующие несколько часов я выслушал дискуссии о плюсах и минусах «безухих» касок, тактических рукоятках на автомат, проблемах АК-12[40], способах тактической перезарядки и лучших способах работы в «двойках» при зачистке зданий. Дело своё парни знали крепко. В разговоре то и дело мелькали дикие суммы, потраченные ими на покупку снаряжения.

В процессе поездки, правда, вскрылся неприятный момент. На одной из дорог, уже между Купянском и Изюмом, мы потеряли визуальный контакт с колонной и пытались выйти на связь. Пассажиры резко потухли. Оказалось, что оружия у них с собой нет («в нашей части не положено»), а даже если бы и было, то нашим главным аргументом всё равно остался навык водителя — ни один из знатоков множества методов тактической перезарядки из автомата не стрелял. Примерно полчаса ребята молчали и даже не высказывали никаких претензий по поводу всё ещё игравшей в салоне музыки. Вскоре визуальный контакт с колонной восстановился, и на заднем сидении пикапа возобновилось шоу «Тактикульный приговор».

В Изюм мы прибыли уже затемно. Из-за этого пацаны сидели на измене, они опоздали в часть. «Выебут, точно выебут», — периодически шептал Толстый. Одна из наших коллег, по дороге принявшая на грудь, вызывалась сопроводить ребят до комендатуры, куда они, собственно, и должны были приехать, по ночному Изюму. В комендатуре то ли испугались её напора (в дверь она била ногой, выкрикивая позывные доставленных бойцов), то ли были ещё более пьяны. Парни решили ночевать с нами, отсрочив казнь за опоздание на утро.

С утра они довольно суматошно собирались. «Не забудь ни хуя, блядь, столько бабок заплачено», — периодически помыкал напарника Толстый. Сам он не смог забраться в кузов пикапа, забитый нашими вещами и гуманитаркой для подразделений, стоявших в «Шервудском лесу»[41]. Тощий практически целиком погрузился в машину и периодически выкидывал оттуда какие-то сумки. «Я тя прошу, бля, только ни хуя не проеби. Каску не проеби, я её еле напетлял», — нервно выхаживал по двору его толстый коллега. «Бля буду, не проебу», — рапортовал утробный голос из глубин пикапа в ответ на каждую реплику.

Несколько дней спустя мы вернулись в Донецк. Я принялся разгружать вещи из кузова пикапа. В глубине его обнаружилась каска весёлой «поросячьей» сирийской расцветки.

Рядом, скомканный и смятый, лежал чехол.

Шлем российского солдата. Фото Дмитрия Плотникова.