Колодец желаний. Исполнение наоборот

ГЛАВА 14: ЦЕНА ВОПРОСА

1.

Они молча шли от фабрики к месту, где оставили машину, и каждый их шаг отдавался в ледяной тишине как приговор. Снег снова пошёл — мелкий, колючий, как техническая крошка из архивного дырокола, заметающий их следы методично и безразлично. Он падал на плечи, на головы, таял на разгорячённых от адреналина и спора лицах, и эта смесь физического холода и внутреннего жара казалась идеальной метафорой их состояния: внутри всё горело от ярости, стыда и горького осознания поражения, а снаружи сковывал ледяной, безучастный мир, которому не было дела до их дилемм.

Машина, серая «Лада» десятилетнего возраста, стояла как призрак в пустынном промзоновском переулке — брошенная, немодная, идеально вписывающаяся в пейзаж упадка. Артём вставил ключ, повернул. Мотор затрепетал, долго кашлял, прежде чем выдохнуть густые клубы пара, в которых смешался выхлоп и дыхание мороза. Печка дула еле-еле, слабым потоком воздуха, температура которого примерно соответствовала энтузиазму среднестатистического сотрудника ИИЖ в пятницу после обеда. Они молча сели внутри — он за руль, она на пассажирское сиденье, откинув голову на подголовник и закрыв глаза, будто пытаясь отключиться от реальности хотя бы на несколько минут.

Машина тронулась, медленно поползла по заснеженной, нечищеной дороге обратно к жёлтым огням спальных районов. Первые несколько минут в салоне царила тяжёлая, густая тишина, нарушаемая лишь воем ветра в щелях, монотонным стрекотом дворников, сметающих колючую крупу, и прерывистым, чуть хриплым дыханием Веры. Морфий на её плече принял свою самую незаметную форму — плоское, аморфное тёмное пятно на ткани поношенной куртки, почти неотличимое от тени, лишь изредка подрагивающее, как поверхность воды от упавшей капли.

Артём смотрел на дорогу, подсвеченную тусклым светом фар, но видел не её. Он видел кристалл. Эти чёрные, зловещие прожилки внутри него, пульсирующие в такт какому-то нечеловеческому ритму. Видел спокойное, почти благородное лицо Кирилла, его уверенные, плавные жесты оратора, а не безумца. Слышал его слова. Они звучали в голове, как навязчивый, идеально выстроенный логический алгоритм, и самое ужасное было то, что они не казались бредом сумасшедшего. Они казались… последовательными. Жестоко, пугающе закономерным выводом из тех самых посылок, которые Артём знал наизусть, как свой служебный номер. Именно это и вывело его из оцепенения, заставив нарушить тишину.

— Он прав в одной фундаментальной вещи, — тихо, почти невольно проговорил Артём. Голос его прозвучал хрипло, непривычно громко в маленьком, замкнутом пространстве салона, как будто он признавался в чём-то постыдном.

Вера не открыла глаз. Её веки лишь чуть дрогнули.

— В чём именно? — её голос был плоским, без обычной язвительной обертонов, уставшим до пустоты. — В том, что мы все в итоге умрём, и это будет хотя бы зрелищно? Или в том, что наша работа бессмысленна?

— В диагнозе. В том, что система даёт системный сбой. Что она… не справляется не с внешней угрозой, а с выполнением своей изначальной функции, — Артём сжал руль так, что кожа на костяшках натянулась и побелела. — Мы были созданы для сортировки и фильтрации желаний, категории «Альфа» через «Омега», для предотвращения энтропийных событий. Но в процессе… мы провели обратную операцию: отфильтровали жизнеспособность. Оставили стерильный, безопасный субстрат, годный лишь для архивации, а не для жизни. Пункт 4.7.1: «Минимизация побочных эффектов». Побочный эффект этой самой минимизации — минимизированная, обезжиренная реальность. И люди это чувствуют на клеточном уровне. Они перестают верить не в колодец, а в саму возможность чуда. Их желания становятся блёклыми, потребительскими, как список покупок. А когда приходит кто-то вроде него, кто предлагает им «настоящее», без гарантий и страховок, но зато без этих… этих проклятых ограничений, этой цензуры надежды… — он замолчал, сглотнув ком, который внезапно встал в горле.

— Они бегут к нему, — закончила за него Вера, всё ещё не глядя на него. Она открыла глаза, уставившись в потолок, покрытый трещинами и пятнами. — Как Алёна. Как те, чьи фотографии «до и после» раздавали на площади, словно рекламу диеты. Они так отчаянно, так истово хотят чуда, что готовы принять за чудо любой кошмар, лишь бы он был ярким, лишь бы он вырвал их из этой серой, предсказуемой плоскости. А мы… мы предлагаем им стабильность. Предсказуемость. Постепенное улучшение. Как будто жизнь — это график выплаты ипотечного кредита, где главное — не сорваться по безработице.

— Именно, — выдохнул Артём. Он почувствовал странное, почти болезненное облегчение от того, что она не просто слышит, а понимает. Не высмеивает его профессиональный кризис, а видит ту же трещину. — Он диагностировал болезнь с пугающей точностью. Но… — он резко, почти грубо повернул руль, объезжая глубокую колею, и машина жалко подпрыгнула, — …но его рецепт — это не лечение. Это яд. Красивый, сладкий, с блестящей упаковкой и обещанием вечного праздника. Классика мошенничества, просто применённая к области магии.

Вера медленно, словно против воли, повернула голову, глядя на его профиль, освещённый зелёным светом приборной панели. В этом тусклом свете её лицо казалось измождённым, старым, но глаза под опухшими веками были острыми, как скальпель.

— Ты только сейчас до этого додумался? — спросила она беззлобно, даже с оттенком усталой жалости. — Для меня это было очевидно с первой же встречи. Он — как тот самый липовый гуру на рынке, который продаёт «волшебные бобы из Шамбалы». Обещает золотые замки и вечную молодость, а на деле выращивает ядовитый души-eating стебель прямиком до небес, по которому потом заберутся великаны-коллекторы. Просто… у него лучше пиар. Дорогой костюм, харизма, пафосные речи о свободе. А суть та же — продажа воздуха под видом земли обетованной.

Артём хмыкнул. Звук получился горьким, скомканным, но это был всё же смех — первое проявление жизни после ледяного шока.

— Спасибо за наглядный и… аппетитный образ.

— Не за что, — Вера снова откинулась, уставившись в тёмное лобовое стекло. — Но самая мерзкая проблема в том, что его бобы… они чертовски работают. Они действительно что-то выращивают. Тот замок из сосулек на площади. Те самые «сбывшиеся» фотографии в газетах. Это же не голограмма и не массовый гипноз. Это материальная, осязаемая, пусть и кривая, реальность. И люди это видят своими глазами. Им уже всё равно, что корни этого стебля ядовиты. Они видят, что он растёт. Здесь и сейчас. А мы… — она провела рукой по лицу, — мы предлагаем подождать. Посадить своё семечко, аккуратно поливать его по графику, удобрять разрешёнными субстратами и надеяться, что может быть, через несколько лет, оно даст росток. Возможно, к пенсии.

Машина выехала на более оживлённую, хоть и пустынную в этот час улицу. Редкие фонари бросали в салон длинные, уходящие полосы жёлтого света, которые пробегали по их лицам, как сканеры, высвечивая морщины усталости, глубокие тени под глазами, следы напряжения вокруг рта.

— Физическое уничтожение установки — это тактическая победа, не более, — снова заговорил Артём, цепляясь за практические, инженерные вопросы, как за спасательный круг в бурном море философии. — Даже если бы нам каким-то чудом удалось её обезвредить, разобрать на винтики… идея уже выпущена на волю. Он её посеял. Не в металле, а в воздухе. В этом самом… всеобщем, нервном ожидании «настоящего» чуда. Люди почувствовали вкус сырой, нефильтрованной магии. Им уже не будет достаточно нашей тихой, аккуратной, выверенной до миллиджоуля работы. Нужно бить не в аппарат. Нужно бить в сам замысел. В саму идею, что только так, через хаос, эгоизм и вседозволенность, может и должно работать настоящее волшебство.

— То есть надо предложить свою идею, — сказала Вера. Она говорила теперь не как циничный журналист, ищущий дырку в официальной версии, а как стратег, холодно оценивающий карту боевых действий и силы противника. — Конкурирующую. Такую же яркую. Такую же заряженную эмоционально. Но с другим знаком. С другим вектором.

— Какую? — с надеждой, которой сам не чувствовал, спросил Артём. — «Магия по регламенту, но с человеческим лицом и соцпакетом»? Звучит как предвыборный слоган для провального, двадцатого в списке кандидата, которого никто не запомнит.

Вера не ответила сразу. Она смотрела в боковое окно на проплывающие мимо тёмные, безликие коробки пятиэтажек, в редких окнах которых, как в иллюминаторах тонущего корабля, горел жёлтый, уютный, обманчивый свет обычной жизни.

— Нужно желание, которое перевесит его, — наконец произнесла она, и в её охрипшем голосе прозвучала какая-то новая, незнакомая твёрдость, как стальной стержень, проступивший сквозь треснувший бетон. — Не это вот инфантильное, эгоистичное «по-моему-хочу». А… «по-нашему-должно-быть». Что-то, что не паразитирует на Колодце, вытягивая из него соки, а… служит ему фундаментом. На котором он стоит. Или, по крайней мере, на котором должен был стоять изначально.

Артём посмотрел на неё, оторвав взгляд от дороги на опасную долю секунды. Её профиль в полумраке, подсвеченный мелькающими огнями, был серьёзен, почти суров, лишён привычной насмешливой гримасы.

— «По-нашему»… — повторил он, пробуя это странное, не бюрократическое слово. — Коллективное желание. О котором, кажется, намекал ещё Дед Михаил. И которое чудилось Морфию.

— Да. Только не абстрактное, расплывчатое «хотим мира, добра и чтобы все были счастливы». Это тоже не работает. Слишком размыто, слишком неконкретно для магии, которая любит чёткие формулировки. Нужно что-то… конкретное в своей простоте. Что-то, что каждый в этом городе, в самой глубине души, на самом деле, по-настоящему хочет. Даже если не признаётся. Даже если сам себе в этом боится сознаться. Что-то более важное, чем деньги, слава или власть.

— И что же это? — спросил Артём. Он чувствовал, как в его уставшем, перегруженном информацией и эмоциями мозгу начинают шевелиться, цепляться друг за друга обрывки мыслей, идей, фрагментов старых отчётов, пытаясь сложиться в нечто, напоминающее чертёж. Шансов было мало, но процесс пошёл.

— Не знаю, — честно призналась Вера, и в этой честности было больше силы, чем в любой уверенности. — Но я догадываюсь, где это может быть записано. В подкорке этого города. В его долговременной памяти. В тех самых «тихих», «неприоритетных» желаниях, которые ваша система так аккуратно архивирует, каталогизирует и благополучно забывает. Не в желаниях о звёздах с неба, яхтах и дворцах. А в желаниях о тёплом доме, когда на улице метель. О том, чтобы ребёнок перестал кашлять по ночам. О том, чтобы к зарплате хватило не только на еду, но и на торт. О том, чтобы тот, кого обидел, — простил. Чтобы тот, с кем поссорился, — протянул руку. Чтобы старое, доброе, простое — не уходило безвозвратно. — Она обернулась к нему, и в её взгляде было что-то похожее на озарение, пробившееся сквозь толщу цинизма. — Он, Левин, ловит и усиливает самое громкое, самое ядовитое, самое эгоцентричное. А нам нужно отыскать самое тихое. Самое скромное. Но… самое упрямое. И самое общее. И сделать его сильным. Не криком одного. А… хором. В котором даже шёпот важен.

Артём слушал, и внутри у него что-то щёлкнуло с почти физической отчётливостью. Как замок сложного сейфа, к которому наконец-то подобрали верную комбинацию. Не идеальную, не отполированную до блеска, но работающую.

— Архив, — выдохнул он, и это слово прозвучало в его устах с почти религиозным благоговением. — Любовь Петровна. Она — живой, дышащий каталог. Она не просто знает дела — она знает индексы, перекрёстные ссылки, историю изменений, побочные ветвления каждого «хочу» за последние три десятилетия. Она может найти не просто нить — она может выдать нам полную принципиальную схему подключения. Общий знаменатель.

— И что? Мы сложим из этих выдержек и цитат красивую петицию? — Вера снова позволила себе слабую, горькую усмешку, но в ней уже не было прежнего яда. — «Уважаемый и глубокочтимый Колодец! Нижеподписавшиеся граждане, проанализировав статистику, имеют честь предложить к исполнению обобщённый запрос под кодовым названием «Базовое человеческое счастье». Исполнить, пожалуйста, в порядке общей очереди, с учётом норм распределения»?

— Нет, — сказал Артём, и теперь в его голосе зазвучала та самая профессиональная, расчётливая, инженерная нота, что обычно появлялась перед составлением сложнейшего, многоуровневого отчёта или запуском рискованной процедуры. — Мы не будем ничего просить у Колодца. Мы… предложим ему альтернативную модель работы. В тот самый критический момент, когда Левин выпустит свой вирус, свою парадигму «каждый сам за себя», мы предложим Колодцу другой выбор. Не паразитическую, потребительскую идею «хочу, чтобы всё было по-моему и немедленно». А… изначальный принцип. Основу, на которой он, в глубине своей сути, всегда работал, даже когда мы этого не замечали. Принцип связи. Взаимности. Баланса. Того самого «по-нашему». И мы дадим ему для этого не просто слова… а материал. Энергию. Топливо. Те самые миллионы тихих, настоящих, выстраданных желаний, накопленных за годы. Не как список требований, а как… капитал доверия. Чтобы у него были ресурсы, чтобы он мог сам, сознательно, отвергнуть заражённую, эгоистичную модель.

Он замолчал, сам осознавая титаническое, почти бредовое безумие сказанного. Это выходило далеко за рамки любого регламента. Это было даже не магией в привычном, технологическом понимании ИИЖ. Это была попытка вступить в дипломатические переговоры с архетипом, с воплощённой в камне и магии идеей, и предложить ей сменить парадигму.

— Ты говоришь так, будто Колодец — это живое существо с характером и свободой воли, — тихо, без насмешки, заметила Вера.

— А разве нет? — Артём посмотрел на неё, и в его взгляде горела странная смесь отчаяния и одержимости. — Согласно засекреченному внутреннему отчёту «О природе долговременных фокусов силы», том 2, любой подобный объект постепенно антропоморфизируется массовым восприятием пользователей. Он не просто пассивный передатчик. Он отражает не только букву желаний, но и отношение к ним. Если все поколения относятся к нему как к автомату по выдаче чудес — он и будет вести себя как сложный автомат. Если в него вложена идея святыни — он будет святыней. А если… если обратиться к нему не как к аппарату, а как к партнёру? Предложить не транзакцию, а союз?

Машина уже въезжала в более освещённые, но всё ещё сонные предновогодние районы. Начали попадаться люди — редкие, торопливые прохожие, кутающиеся в шарфы; парочки, несущие из магазинов нарядные пакеты с подарками; подростки, что-то кричащие и смеющиеся у подъезда. Обычная, мирная, бытовая жизнь, которая даже не подозревала, что её фундамент может дать трещину ровно в полночь.

— Ладно, теоретик, — Вера вздохнула, снова становясь практичной. — У тебя есть хоть какой-то план, кроме как в три часа ночи ломиться в архив и рыться в пыльных папках в поисках «архетипического паттерна городского счастья»?

— Детального плана — нет, — честно сказал Артём, сворачивая на знакомую улицу. — Но есть точка входа. И… ограниченные, но всё же ресурсы. — Он глубоко вздохнул, собираясь с духом. — Надо поговорить со всей этой… — он запнулся, неловко пытаясь воспроизвести её привычную язвительность, — …со всей нашей организацией. Не только со Стасом, который уже принял решение. Со всеми, кто ещё не окончательно забыл, зачем мы здесь вообще сидим в этой стеклянной коробке. С теми, кто помнит, что магия — это не только свод протоколов и статей расходов. Это… в каком-то извращённом смысле — ещё и про людей. Которым мы, в теории, должны помогать.

Вера повернулась к нему, и в её усталых, зелёных глазах Артём увидел не привычную насмешку, а что-то другое. Что-то вроде удивлённого, невольного уважения. Или, может быть, просто констатацию факта: их личная, мелкая война друг с другом закончилась без объявления победителя, потому что появился враг, по сравнению с которым их разногласия казались детской ссорой.

— «Институт», — повторила она, пробуя это казённое слово на новый, странный лад. — Да. Надо действительно поговорить с Институтом. Со всеми его отделами, коридорами, гудящими серверами и спящими на стульях дежурными. Если, конечно, в этой бетонной глыбе ещё остались те, кто способен не просто цитировать пункты устава, а… слушать. И слышать.

Он свернул на улицу Утопическую. Здание ИИЖ высилось впереди — тёмная, безликая, прямоугольная коробка из стекла и бетона, с редкими, словно случайными, горящими окнами. Цитадель порядка, предсказуемости и регламента, которая, возможно, сама стала своей главной тюрьмой и главной проблемой.

— Что, если они не станут нас слушать? — спросила Вера, когда он глушил двигатель, и в наступившей тишине стал слышен лишь свист ветра в проводах. — Что, если Стас, увидев нас, просто прикажет охранникам вывести нас за пределы территории, или того хуже — отстранит от должностей, изолирует в каком-нибудь кабинете «до выяснения всех обстоятельств», а сам продолжит готовить свой «Тихий час»? У нас нет времени на бюрократические игры, Артём.

— Тогда, — Артём вытащил ключ из замка зажигания и сжал его в кулаке так сильно, что зазубренный металл впился в ладонь, оставляя болезненные отметины, — тогда мы сделаем это в обход системы. Вдвоём. С Морфием. С теми, кто, возможно, захочет помочь неофициально. Галей из архива. Лёшей-программистом, если он ещё не спит. Мы найдём Любовь Петровну, даже если придётся будить её. Мы поднимем те архивы, доступ к которым у нас формально есть. Мы попробуем выйти на связь с Колодцем напрямую, без санкций, протоколов и утверждённых методик. Это будет самоубийственно с профессиональной точки зрения. И, скорее всего, абсолютно бесперспективно с практической. Но… — он открыл дверь, и в салон ворвался ледяной, свежий воздух, пахнущий снегом и далёким дымом, — …но это будет хоть что-то. Это будет действие. А не наблюдение.

Он вышел на улицу и обернулся, глядя на её силуэт на фоне громады тёмного здания.

— Я больше не хочу быть просто наблюдателем, Вера. Даже если это наблюдение за медленным, но верным собственным провалом. Я хочу в конце, когда всё это закончится — так или иначе — сказать себе, что мы хотя бы попытались. Не как служащие системы, следующие последнему приказу. Не как циники, махнувшие рукой. А как… просто люди. Которые живут в этом городе. Дышат его воздухом. И которые хотят, чтобы у этого города, со всеми его дурацкими фонарями, трещащими трамваями и абсурдной бюрократической магией, было завтра. Не идеальное. Не райское. Просто — завтра.

Вера вышла из машины, хлопнув дверью с таким звуком, который в ночной тишине прозвучал как выстрел. Она потянулась, её кости хрустнули от усталости и долгого сидения. Потом посмотрела на него, на это мрачное здание, на свои руки в тонких перчатках.

— Ладно, Капитан Протокол, — сказала она, и в её голосе снова появился слабый, но узнаваемый отзвук старого сарказма, будто она надела привычную маску просто для храбрости. — Веди. Покажи мне наконец этот ваш легендарный Институт изнутри. Не парадную версию для проверок. А ту, что скрыта за грифом «Для служебного пользования». Только, чур, одно условие: если на пути встретим того самого охранника — Дядю Петю — дай мне с ним поговорить. У меня к нему накопились кое-какие претензии по поводу художественного разнообразия оскорблений в мой адрес во время прошлого визита.

Они пошли к чёрному, безрадостному, подъезду, над которым тускло горела табличка «Институт Исполнения Желаний. Приём по предварительной записи». Снег хрустел под их ногами с тем специфическим, морозным звуком, который кажется громче в тишине. Ветер свистел в растяжках и проводах, напевая бессмысленную, тоскливую песню. Где-то там, на промзоне, в заброшенном цехе, пульсировало и росло сердце машины, готовой перевернуть их знакомый, несовершенный мир с ног на голову, заменив скучный порядок на ослепительный, смертоносный хаос. А они шли в цитадель этого самого порядка, в храм бумаг и правил, чтобы найти в его недрах оружие против надвигающегося безумия. Оружие, которого, по всем логическим и бюрократическим канонам, не должно было существовать.

Но они шли. Потому что цена бездействия, цена простого наблюдения за катастрофой, была теперь вычислена и оказалась неприемлемо высокой. И потому что в ледяной, звёздной тишине этой длинной, томительной ночи, между выхлопными парами и архивной пылью, родилось нечто новое и хрупкое. Ещё не план. Ещё не уверенность. А странный, непрочный, но живой союз. Союз между тем, кто слишком долго верил в систему, и той, кто слишком долго верила только в её ложь. И теперь им предстояло вместе отыскать нечто третье. Нечто, во что можно было бы поверить, не предавая ни суть одного, ни правду другой. Что-то, ради чего стоит пытаться, даже когда попытка кажется безумием.

Их тени, вытянутые светом одинокого фонаря, слились в одну длинную, причудливую фигуру на заснеженном асфальте, прежде чем их поглотила тьма подъезда.